А. Н. Паршин

Русская религиозная мысль:

возрождение или консервация?[1]

 

     Десять лет назад мы совершили прыжок в царство свободы. И свобода стала во всем, как  пресловутое золото в прикосновениях Мидаса, или как священная корова, которую не тронь.

Одновременно со свободой  вернулась вера, и это настоящее чудо нашего времени. Впрочем, она никуда не уходила, она жила незримо от всего общества, а теперь стала зрима и признана. Радоваться этому или задуматься, видя, как бывшие гонители стоят со свечкой на службе, нисколько не изменившись изнутри?

     Некоторыми мыслями о возвращении православия в жизнь общества мне хотелось бы поделиться. Но не о личной вере или социальной роли церкви пойдет тут речь, мы зададимся вопросом о религиозной мысли, о философском осмыслении православия. Перед Октябрьской революцией имелось в России так называемое религиозно-философское возрождение, когда многие из интеллигенции обратились к вере предков, но почему-то им было мало верить просто, нужно было еще размышлять о глубинных основах своей веры. Так возникла философия Серебряного века, чей путь был оборван революцией. Куда он вел тогда, мы  вряд ли можем теперь сказать. Но что эта философия может значить теперь - попытаться понять это вполне в нашей власти.

 

 

Около церковной ограды

 

      Одним из чудес конца 80-х гг. было неожиданное, да еще по решению верхов, появление этих книг, Соловьева, Бердяева, Булгакова, Флоренского, Франка и многих других. Еще недавно их знали и с невероятными усилиями добывали немногочисленные любители и знатоки. И вот имена эти у всех на слуху, залы ломятся от желающих узнать о жизни философов, издания выходят одно за другим.

     По примерным оценкам около трех сотен книг русских религиозных философов вышли за семь-восемь лет, начиная с 1988 г., не говоря о многочисленных журнальных публикациях, значительная часть которых появилась на страницах Вопросов философии. Затем интерес пошел на убыль. Помимо естественного насыщения просто круто изменилась жизнь.  Те, кто заполнял залы в начале 90-х, теперь заняты выживанием, им не до философии.

     Кроме того, для значительной части нашей интеллигенции такой поворот к отечественному философскому наследию вряд ли был особенно желанным. Для нее скорее западная философская мысль является точкой отсчета для суждений о мысли отечественной и суждений, как правило,  критических.

     И все же есть те, кто продолжают интересоваться и что-то делать, еще выходят книги, хотя и гораздо реже, устраиваются, впрочем, нечасто, конференции, люди ведут разыскания в архивах, пишут комментарии. Как бы то ни было, процесс за последние лет пять явно устоялся, стал стационарным и конец десятилетия, не говоря уже о рубеже веков,  дает повод о нем поговорить.

      Первая характерная черта этого процесса -  преимущество отдано переизданиям, комментариям, биографиям. Попытки развития самой философской мысли занимает гораздо меньшее место. Более того, создается впечатление, что комментаторы и публикаторы сознательно склонны к такому ограничению -  сначала мы все издадим, а  потом уже можно и  развивать философию дальше. Конечно, низкий поклон всем этим людям за их жертвенный подвиг, делающих свое дело в такую эпоху, ради идеи, без всяких "заморских" денег.

     Но все же, все же - не Пушкин для пушкинистов, а пушкинисты для Пушкина. Если основное - консервация, даже и любовная, то не напоминает ли эта активность возведение новой Александрийской библиотеки, с такой же, быть может, исторической судьбой. А время сейчас грозное, и мысль, подлинная мысль, должна бы быть в цене. Да и темп эпохи - не поздний эллинизм! Никакого  потом может и не быть.

     Еще несколько характерных черт. Журнала русской философии за эти десять лет так и не смогли создать. Но это хоть как-то понятно - новому правящему классу и зарубежным радетелям такой не нужен, если не сказать сильнее. Но почему за эти годы в десятимиллионной Москве (целая страна) не возник семинар по русской философии (а те, что появлялись, быстро исчезали), где можно открыто и регулярно ее обсуждать, вот это уже уму непостижимо. Здесь спонсоры не нужны, здесь чего-то не хватает в нас самих.

      Но я был бы неправ, если бы утверждал, что все (такие невеликие) силы идут только на издания. Публикуются и статьи о... О Соловьеве, о Флоренском, о Карсавине, о Лосеве, о ...  И как-то все больше выходит - какие они были "нехорошие", там чего-то не поняли, тут не доглядели. Я бы назвал многие исследования такого рода даже не критикой, а скорее обличительной литературой[2].

      Впрочем, наличие эмоций - не самое худшее, что может быть. Все-таки, это что-то живое. Но эмоции эти таковы, что, пожалуй, тянут скорее на ненависть, чем на критику. Не идут ли эти чувства из нашего недавнего вчера? Не удивительно, что многие авторы, занимающиеся русской религиозной философией, едины  в своем отрицании большевизма и предшествующего царству свободы "тоталитарного режима". Похоже, когда режим пал и ненавидеть стало вроде бы нечего, чувства эти  поневоле переходят на то, о чем можно было бы писать как-то помягче. Ну, в самом деле, ведь никто не заставляет теперь заниматься нелюбимым автором, вполне можно выбрать того, к кому лежит душа.

      Видимо, этот эмоциональный пласт сильно укоренен в нашем обществе, и пока он есть и доминирует, можно скорее ожидать гражданской войны, всех против всех, чем надеяться на конструктивное развитие.

      Но я был бы совсем неправ, если бы не сказал, что попытки такого содержательного развития русской философии все же делаются. Их немного, но они есть. Среди них  видное место занимают работы С. С. Хоружего. Ему принадлежат, прежде всего, большие аналитические статьи о целом ряде философов серебряного века. В них Хоружий, как правило, подвергает серьезной критике взгляды этих мыслителей. Основной упрек - приверженность платонизму, выступающему, по его словам, в русской философии как философия всеединства. Конечно, платонизм во всех своих версиях проходит мимо личностного начала в мире, но ведь и физика, к примеру, такова. Что не мешает ее успешно развивать, даже не разделяя глобалистских претензий этой науки.

       В противовес этой, платоновской, линии в развитии русской философии Хоружий предлагает создать философию, использующую представление о Божественных энергиях, восходящее к Святителю Григорию Паламе. Основываясь на детальном изучении православной аскетики, исихастской монашеской практики, Хоружий обосновывает в философии примат "энергийного дискурса" над "эссенциально-сущностным". Важный момент его рассуждений  состоит в том,  что  философскому осмыслению подвергается не догмат, не богословие, казалось бы, наиболее близкие к философии, а молитва и аскетическая практика[3].

      Выделяя в православной практике два пути - обожение и освящение, Хоружий отдает безусловное предпочтение первому. Первый путь – путь подвижника, свободной личности, стремящейся к соединению с Богом.

      Второй путь, реализуемый в культе, т. е. богослужении,  является, с его точки зрения, чем-то низшим. Он прямо называет его уступкой мифологическому, магическому пласту в сознании[4]. В работах Хоружего этому пути уделяется совсем немного места и такая невысокая оценка культа является также и основным мотивом его критики философии о. Павла Флоренского.

      Мы не беремся судить о причинах столь жесткого отношения к христианскому культу, вызывающего в памяти разве что высказывания деятелей эпохи Реформации. Отметим лишь, что поднимаемый здесь вопрос о взаимоотношении язычества и православия представляется нам весьма важным, и о нем мы будем говорить.

     Для дальнейшего нам, впрочем, наиболее интересна и близка неоднократно высказанная Хоружим мысль о необходимости   в России собственной философии, основанной на православии. Изучение им исихастской практики преследует именно эту цель.

     Но сначала спросим себя, возможна ли вообще такая философия?

 

 

С другого берега

 

      Если есть вера, то зачем еще к ней, или рядом с ней, нужна философия? Вопрос этот, конечно, имеет давнюю историю, но чтобы иметь какую-то точку отсчета приведем чеканные слова позднего Шеллинга:

 

тот, кто хочет и может верить, не философствует, а тот, кто философствует, именно этим извещает о том, что ему одной лишь веры недостаточно[5]

 

Близкие слова повторил и Владимир Соловьев, с критики которого и начался русский религиозно-философский ренессанс.

      Слова, по моему мнению, очень точные, но тогда зачем мы здесь собрались? Не лучше ли встать и проехать две остановки на метро, одни перейдут через дорогу в новоявленный Храм, а другие войдут в привычные академические стены.

     Но что-то в душе этому сопротивляется, чувствуется, что ответ не столь прост. Это сопротивление и есть исток и задача всей русской религиозной мысли: как соотносятся Бог и мир? Одна из книг об о. Сергии Булгакове так и называется. Вопрос этот можно рассматривать на разных уровнях: как соотносится вера и обыденная жизнь, каковы взаимоотношения веры и знания, веры и культуры?

     Простой непредвзятый взгляд на русскую историю показывает, что русский народ в последние сто пятьдесят лет дал свой и довольно решительный ответ на эти вопросы. С середины XIX  века начался все более ускоряющийся отход русских  людей от православной веры. Когда пришла революция и богоборческая власть стала рушить храмы, то, по большому счету, мужская часть русского народа не встала на их защиту, а женская, сохранив веру в глубине сердец, все стерпела. Это видно, что называется невооруженным глазом, да и в литературе есть об этом. Обратитесь хотя бы к шукшинскому рассказу Крепкий мужик, где герой рушит деревенскую церковь.

     Конечно, были и воинствующие комсомолки, но сколько их потом переступили порог храма. Этот очевидный факт новейшей русской истории, раскол народа по вере на две половины, мужскую и женскую, почти никогда не подвергался осмыслению, ни в историческом, ни в социологическом, ни в богословском плане. Какими бы тяжелыми ни были последствия этого раскола, именно русская женщина сохранила веру предков.

     Не пытаясь проникнуть в глубинные причины отхода от веры, упомянем лишь несколько факторов, сыгравших свою роль в этом процессе.

 

1. Роль  язычества в русской жизни. Легкий приход христианства на Русь не означал полного перехода всего народа в новую веру. Отнюдь не все идолы были утоплены в Днепре, еще в двадцатые годы XX века в лесу у вологодского села Чаронда стояли деревянные статуи "дяди Саши" и "тети Ани" - покровителей семьи, а последняя  и ткачества, и из села приходили их кормить. Это – лишь один из бесчисленных примеров того, что получило название русского двоеверия. Наряду с православной верой в народе никогда полностью не исчезали языческие обряды и обычаи. Церковь вела с ними борьбу, но вряд ли очень успешную[6].

    Языческая стихия находила себе выход в предреволюционные годы в многообразных сектах и полностью вышла на поверхность после революции. Представление о марксизме как о своеобразной вере наоборот, несмотря на провозглашаемый атеизм -  является теперь, пожалуй, общим местом. Говоря в Диалектике мифа о "коммунистической мифологии" и приводя штампованные клише воинствующего атеизма, А. Ф. Лосев, непосредственный свидетель эпохи, далее продолжает:

 

Кроме того, везде тут "темные  силы", " мрачная  реакция", "черная рать  мракобесов"; и в этой тьме -  "красная заря" "мирового пожара", "красное  знамя" восстаний... Картинка! И после  этого говорят, что тут нет никакой мифологии[7].

 

На такой  явно языческий момент в действиях новой власти, как вал переименований обратил внимание о. Павел Флоренский в Именах[8].

Наряду с новым "коммунистическим" язычеством продолжало существовать  и старое. Так, в последние советские десятилетия самыми массовыми были посещения могил на кладбищах в пасхальные дни. Культ предков - одна из самых глубоко укорененных религиозных доминант человека, идущая из незапамятных языческих времен.

 Это, конечно,  лишь несколько разрозненных проявлений язычества в русской жизни в его  разных, иногда диаметрально противоположных формах. Полная картина еще не написана, да и сама история еще не окончена.

 

2.  Расколы в обществе на "мы" и "они".

     По крайней мере два таких раскола: церковный XVII века, которому предшествовали более ранние споры нестяжателей  и иосифлян, и петровский раскол на высшие "образованные" классы и "темный" народ  должны были внести свой вклад в изменение народного мировоззрения.

     Здесь важно само наличие раскола, в течение длительного времени народ жил с ощущением разорванного мира, разорванного по многим значимым оппозициям - состояние для русского самосознания невыносимое. Разрывы эти остро почувствовали первые славянофилы. Вспомним Хомякова: барин возвращается с бала, мужик встает работать.  Ивану Киреевскому принадлежат слова о раздробленности жизненного облика западного человека, которые вполне можно отнести и к определенной части российского  общества того времени:

 

Западный человек легко мог поутру молиться с горячим, напряженным, изумительным усердием; потом отдохнуть от усердия, забыв молитву и упражняя другие силы в работе; потом отдохнуть от работы не только физически, но и нравственно, забывая ее сухие занятия за смехом и звоном застольных песен; потом забыть весь день и всю жизнь в мечтательном наслаждении искусственного зрелища[9].

Результаты  расколов не заставили себя ждать. Кажется, Петр Струве сказал, что революция XX века - это бунт XVII века против века  XIX-го.

 Поразительно, но в революцию даже часть старообрядцев поначалу поддержала большевиков. Такова была степень разорванности крестьянского мира.

 

3. По-видимому, процесс отхода от веры резко убыстрился, начиная с середины XIX века. В  Дневнике писателя  Достоевского (за 1873 г.) есть жуткая история мужика Власа и его попытки расстрелять Святые Дары. Да, одновременно были оптинские старцы, но и в это же время были написаны откровенные признания Святителя Игнатия Брянчанинова о полном упадке монастырской жизни.

     Большую роль в отходе от  веры сыграли просветительские усилия интеллигенции, но я не стал бы их переоценивать. В народную жизнь вторгались куда более мощные силы. Именно, в середине XIX века в жизнь крестьянской России стала входить  техническая цивилизация. По воспоминаниям современников, железная дорога, паровоз были чем-то вроде вторжения "инопланетян", выражаясь языком  нашей эпохи. Они никак не укладывались в космос крестьянской жизни и не могли в него уложиться. Надо было выбирать - или Бог, или мир, такой мир. И русский мужик свой выбор сделал. Дальнейшая пропаганда, от народников до большевиков  лишь эксплуатировала этот первый, тяжелый удар.

      Техника страшна не только своими последствиями, о которых теперь много говорят в связи с экологией (со временем все корыстнее эксплуатируя эту тему). Техника страшна сама по себе, когда все отлично работает, и никаких отходов нет. В  XX веке до этого додумался Хайдеггер, вспомните его рейнский мост и плотину: "Гидроэлектростанция не встроена в реку так, как встроен старый деревянный мост, веками связывающий один берег с другим. Скорее река встроена в гидроэлектростанцию" (Вопрос о технике). Перекрытый плотиной, Рейн выступает  как поставщик энергии и только.

       В рассказе  Шукшина именно трактор,  владение техникой, позволяет расправиться со стоявшей сотни лет церковью, и защитные слова учителя (интеллигенции) о культуре, памятнике искусства выглядят жалкими и нелепыми. Тоже явно выразил задолго до него и Розанов: Реймский собор погиб не тогда, когда по нему палили пушки, но когда он перестал быть домом Божьим и стал лишь произведением искусства.

      Мир крестьянства в средние века только выглядел целостным, в нем загадочным образом долгое время поддерживалось хрупкое равновесие между православием и языческими обычаями. После отпевания были поминки, куда батюшка не ходил, но особенно их и не  запрещал. Но, как мы теперь видим, это было скорее перемирие.

      Как только мир напрягся, трещины его падшей природы разошлись, и он в одночасье рухнул. Как писал Розанов, "переход в социализм и, значит, в полный атеизм совершился у мужиков, у солдат до того легко, точно "в баню сходили и окатились новой водой". Это совершенно точно, это действительность, а не дикий кошмар". Да и сам Василий Васильевич был в значительной степени выразителем языческой стихии в русском религиозном сознании.

     Когда русский человек не смог принять мира Божьего вместе с Господом, то он отвернулся  от Бога, как сделал Иван в Карамазовых, и попытался устроиться на земле по-своему. Новое землеустройство и было воплощением русской богоборческой стихии в XX веке. Николай Федоров, русский космизм, Андрей Платонов - ее вершинные проявления, мужской переворачивающий землю и весь космос проект[10].

     И сейчас, из нового века оборачиваясь на век прошедший, мы видим  миллионы русских мужчин, энергичных, грамотных, строящих новый мир и уверенных в себе. Они - русские люди, любящие свою землю, клавшие за нее живот свой. Но вера предков, отделенная всего одним-двумя поколениями, для них пустой звук, нечто архаичное и бессмысленное. И теперь, в начале века нового, русский атеизм не исчез, все его вызовы сохранены, он еще может сказать свое слово.

     Не видеть этого в эпоху телевизионных служб - значит быть бесчувственным к грозному облику эпохи. И не стоит надеяться на "образованную" часть общества. Именно в ней атеизм  сохранился вполне осознанно, там были не только "дежурные" преподаватели научного атеизма, читающие нынче курсы религиоведения.

      Да, русский народ показал миру высокие образы святости, но  он же вел и отчаянную борьбу с Богом. Народ-богоносец, но он же и народ-богоборец. Люди разные, а народ один. Эта борьба есть вызов, на который должно дать ответ.

      Ответ верующего человека ясен: прости им, Господи, ибо не ведают, что творят.

      Ответ богослова - каждая ересь в жизни Церкви рождала всплеск богословской мысли, раскрытие глубин веры, сокровенно до того прикрытых. Такова эпоха каппадокийцев и Вселенских соборов.

      Ответ мыслящего человека и есть задача русской философии в наступившем веке. Задача эта скромнее, она не должна вторгаться со своим человеческим несовершенством в мир веры, но она своя и она есть!

 

 

На перепутье

 

      Конечно, в начале прошлого века русская религиозная философия была, как бы к ней не относится. Именно она и была  ответом на волну атеизма в обществе и народе. Или скорее попыткой ответа на вызов русского атеизма, попыткой, как видно теперь из будущего, запоздалой и не вполне удавшейся.

      Среди прочего, размышления над язычеством в русской жизни проходят через русскую философию красной нитью. Не говоря о Розанове, можно вспомнить и Достоевского, и мысли Флоренского о крестьянском православии, и особенно о. Сергия Булгакова с его софиологией. Последняя представляет собой уже попытку богословского осмысления того развода Бога и тварного мира, которое явилось причиной русского бунта. Начинал же он с проникновенных слов "Мать сыра земля" в  Свете Невечернем. Ему же принадлежит и такая оценка язычества в его связи с отношением человека к природе:

 

Поскольку природа есть священный иероглиф Божества и по-своему знает тайну боговоплощения, ее мистическое постижение при известной глубине уже становится "естественным богословием", также как и "язычество" в истинном своем существе должно быть понято, как естественный Ветхий Завет, содержащий в себе "сень" и обетование Христова воплощения[11].

 

Позднее, уже в предверии своих основных богословских работ, о. Сергий писал более определенно,

 

Что боги языческие не суть пустое место < ... и >, если отпадение в язычество из христианства есть служение бесам, то изначальное пребывание в язычестве, особенно при неведении христианства, может быть естественным благочестием и, более того, "естественным" откровением, - божественных сил, софийности космоса[12].

 

Я не хочу сказать, что софиология решает вопрос о связях язычества и православия, но то, что она есть нетривиальный шаг в этом направлении - это несомненно. Сейчас софиология считается ересью, хотя наверное последнее слово о ней не сказано. Но даже понимаемая как ересь, она входит в русский вызов, на который богословской мысли нужно дать свой ответ.

     Другой вызывающей "ересью" внутри церковной ограды является имяславие. О нем сейчас говорят и пишут пожалуй больше, чем о софиологии. Отбросить его еще труднее, ибо на его стороне и св. Иоанн Кронштадтский и многие другие известные  священнослужители.

     Какой вклад может внести сюда философская мысль ? Я не думаю, что, скажем, верующие (и тем более неверующие) люди с философскими или богословскими интересами должны устремиться в эти сферы и заняться развитием богословия. Даже и академическое богословское образование сколько раз не спасало от пристрастности и уклонов в ереси. "Живой религиозный опыт, как единственный законный способ познания догматов" - так начинается Столп о. Павла Флоренского и действительно так, из опыта, прежде всего аскетического, и вырастали догматы богословия.

     Мыслитель скорее должен взглянуть на пограничную территорию между церковной оградой и окружающим ее секуляризованным миром и увидеть, что она остается невозделанной. Как писал о. Павел Христианское  миропонимание есть именно миропонимание, жизнепонимание, но не отвлеченная от жизни система. Великая неправда сказать о  какой угодно сфере жизни, будто Церковь к ней  безразлична, предоставляет ее самой себе, ибо не находит в себе оснований определенным образом смотреть на нее и сил -  просветлять ее[13].

 

Так что остается лежащий на этой границе вопрос о соотношении веры и знания. Здесь реальная трещина между земным и небесным. Как же ее заделать?

     В начале 70-х гг. многие в окружавшей меня интеллигентской среде обратились к вере. Этому предшествовали долгие споры, в которых и  обсуждаемым нами проблемам находилось свое место. Но как только человек приходил к вере, он тут же переставал участвовать не только в спорах, но и вообще в разговорах на какие-либо религиозные темы. И  это не удивительно, открывается целый  мир, новый смысл и цель жизни; и мир этот самодостаточен, и предыдущие споры, скажем, о происхождении Вселенной или эволюции жизни, кажутся мелкими и ненужными. Соединить Шестоднев с наукой - зачем все  это?

     Мое впечатление, что для многих новообращенных их вера еще так хрупка и так, конечно, драгоценна, что любое обсуждение, где ответ заранее неясен и может что-то поколебать, лучше обойти. Но ведь такое поведение и есть продолжение того разлада, который привел нас к обвалу в прошлом веке.

     Мне уже приходилось писать о возможных отношениях науки (куда можно в широком смысле включить и технику и, вообще цивилизацию) и религии[14]. До сих пор считается, что, либо между ними связи никакой нет, и тем самым они не могут друг другу противоречить, либо, конечно, наука выше, и богословие "нуждается" в исправлении в соответствии с современными научными данными. Похоже, что в глубине души многие из новообращенных образованных людей так и думают.

     Как-то мне пришлось обсуждать в таком кругу не такой уж неразработанный вопрос – о периодизации истории. Речь шла о представлениях, имеющихся в современной исторической науке. Мой вопрос, как же быть с христианской картиной истории с ее тремя основными событиями - Творением мира, Боговоплощением  и Концом света, просто повис в воздухе. Никто не хотел даже слова об этом сказать. Но все эти люди ходят в храм, празднуют Воскресение Христово и, выходя из храма после службы, видят каждый раз изображение Страшного Суда.

     Вот, по-моему, пример реальной проблемы, в продолжение наших старых проблем, и в части науки, я думаю, ответ должен быть таков. Конечно же наука не должна противоречить истинам вере. И если она все же им противоречит, то не вера неправа (наивна, несовременна, архаична), а наука все еще неразвита.

     Современное научное сообщество с гордостью верит, что почти все уже понято, еще немного и основные законы природы будут у нас на столе и дальше надо только их "применять". В физике таковыми служат единые теории взаимодействий элементарных частиц. Окончательный их вариант ожидается вот-вот, а название для него заготовлено уже давно - TOE, theory of everything (теория всего). В биологии описание генома наивно принимается за полное описание жизни, хотя это несомненно лишь часть ее. И, наконец, огромные успехи в технологии и медицине считаются научными достижениями в познании природы. Но ведь к фундаментальной науке они никакого отношения не имеют.

      Жизнь науки вся пронизана своими догмами, зачастую весьма заскорузлыми и неприкасаемыми. Почему нельзя  представить, что даже и в физике  могут появиться новые фундаментальные законы не где-то за планковскими масштабами, а совсем рядом с нами, скажем,  на уровне термодинамики. Догма редукционизма [15] не дает даже помыслить об этом, но ведь она, действительно, только догма нехитрой философии и ничего больше. Сюрпризы тут могут быть самые неожиданные. Слова Ньютона о мальчике, отыскивающем камешки на берегу непознанного океана истины, еще откроются будущим поколениям ученых в своей суровой простоте.

     Но вернемся к нашей теме: наука и богословие, так мы ее сузим для дальнейшего обсуждения. Не как наука может подпереть богословие (или тем более "исправить"), а что богословие может дать науке. Вот, по моему мнению, правильная постановка вопроса, не грозящая к тому же вторжением в вероучительные истины. Высшие сферы бытия должны просветлять низшие, а не наоборот.

     В России есть и святые люди,  есть и мыслящие люди. Будет ли пустующее пространство между ними расширяться или сужаться, на то, конечно, воля Божья.

    Я лишь приведу несколько примеров, как эта пустота  могла бы быть заполнена. Их легко можно дополнить.

 

 

Философия имени и языкознание

 

В начале было Слово, и Слово было у Бога и Слово было Бог  (Евангелие от Иоанна, 1, 1).

 

Так мы относимся к Слову, входя в ограду храма. А выйдя из нее, говорим слова, слова, слова... Для современной науки, как  и для рядового  человека - это прежде всего колебания воздуха. Главное в слове, его смысл, точному определению никак, увы, не поддается. Семантика - самая темная и неразработанная часть лингвистики.

      Когда в начале века произошла церковная смута, и возникло имяславческое движение, русские философы П. А. Флоренский и С. Н. Булгаков поняли, что покуда вероучительная сторона имяславия еще не развита и неизвестно когда разовьется, можно попытаться построить философию имени, находящуюся  как раз на границе между богословием и языкознанием. Появились имяславческие главы  Водоразделов мысли и  Философия имени (позднее к ним присоединился и А. Ф. Лосев со своей  Философией имени и ряд других мыслителей). Книги эти до сих пор не востребованы языкознанием, хотя даже простое их чтение могло бы подвинуть эту науку несколько дальше. Для теперешней лингвистики слово - это финитный знак, означающее, и только.

 

В богословии же говорится о связи слов человеческих и  Слов Божественных. Эта связь может прояснить природу слова, даже если находиться на чисто научных позициях[16]. Философия имени естественным образом приводит к вопросу о том, где же находится слово (ну не в воздухе же, в самом деле). Богословское представление об умопостигаемом сверхчувственом мире подсказывает как придать языку пространственный статус[17].  Строение слова  Флоренского (одна из немногих глав  Водоразделов, опубликованных в советские 70-е) говорит о бесконечности семемы слова, его смысловой оболочки.  Доступная даже и обыденному сознанию, эта бесконечность в слове не может быть понята, если мы не имеем правильного представления о пространстве, в котором находится язык.

 

 

Время и вечность

 

Эти богословские понятия лишь немного вошли в соприкосновение с наукой и философией. Время физиков, бесконечная прямая на протяжении веков, вдруг стало в прошлом веке отрезком, обрело начало и, может быть, конец. Так чуть-чуть сошлись наука с верой. Все же это  одно и то же время, и наука началась с того, что  без всяких колебаний разошлась с верой в вопросе об его устройстве.

      Но даже и теперь время, конечный отрезок, представляется гладким, без каких-либо «отметин», все наши праздники, дни памяти, для физического времени просто не существуют, хотя и самый заядлый атеист не откажется отметить день своего рождения. Представление о связи памяти и времени как фундаментальный закон в устройстве космоса науке еще предстоит освоить[18]. А еще осталась вечность, совсем не обозначенная  в науке, и лишь немного в философии. И почти никаких намеков, что она  могла бы для науки значить.

 

 

Платонизм и космология

 

Провозглашаемое в неделю Торжества Православия анафематствование платонизма означает лишь отвержение претензий платонизма выйти за пределы "своей компетенции". Никто, однако, не будет отрицать, что платонизм  поставил, в рамках человеческого познания, вопрос о существовании умопостигаемого сверхчувственного мира и о его связи с миром чувственным. Более того, "во многих своих положениях неоплатонизм приближается к христианской истине и тем завершает исторический процесс естественного откровения через творчество человеческой мысли"[19]. Так что, говорить о "внедрении" платонизма в христианство, я думаю, нет оснований.

     Анализ платонизма, учения о мире идей, особенно важен для понимания взаимоотношения науки и религии. Если научное знание, принадлежащее миру идей, имеет онтологический статус, то ему должно найтись свое место, свой locus, в устройстве космоса[20]. Но в современной космологии, при всей ее изощренности, этого совсем не видно. Можно еще спросить: если до "момента" Большого Взрыва ничего не было, то не "было" ли и самой космологической теории, или она все же "существовала"?

      Я привел эти примеры прежде всего для иллюстрации. Тут наверняка можно сказать гораздо больше.  Пойдет ли  развитие нашей мысли в таком направлении покажет, конечно, будущее. Хотелось бы  думать, что даже для самой церковной жизни, не говоря о науке, подобное развитие, не ставящее своей целью "вторжение" в богословие, было бы полезным.

      В отличие от других христианских конфессий Православие полнее и глубже сохранило чистоту первоначального христианства. Сохранило зачастую из благоговейного отношения к святыне, просто отклоняя все попытки убрать якобы отжившее, несовременное, ненужное. Переживаемое нами время особенно характерно этими обновленческими атаками, готовностью отдать пронесенное через века под вполне благовидными предлогами - облегчить, улучшить, упростить. Атаки эти вполне сродни горделивой вере науки, что "почти" все уже понято и изучено. Но  в накопленных церковью богатствах, особенно богослужебных, как много таится еще действительно непонятого и только выглядящего архаичным. Может быть такое "светское" применение  внесет свою лепту в сохранение этого богатства.

      Не хотелось бы, как это уже было в нашей истории, опаздывать. Последние события

церковной жизни - волна протестов против "электронной переписи" очень уж напоминают, даже и по деталям, некоторые выступления старообрядцев.

 

     Разумеется, сказанное выше, это лишь один из возможных путей развития русской религиозной мысли. Могут быть, конечно, и другие, например, ориентированные на социальную жизнь общества. Здесь говорилось преимущественно о более близкой мне науке.

     Я убежден, что вызывы русской жизни, о которых мы говорили выше и которые привели к обвалу в прошлом веке,  полностью сохранены и в настоящее время. Если на них не будет дан адекватный ответ, то  новый обвал неминуем.

     Когда-то Бердяев довольно метко сказал, что есть эпохи органические и эпохи критические, впервые пишут что-то, во вторые о чем-то. Десять лет мы писали о чем-то, давно пора, наконец, писать это что-то.



[1] В основе этой статьи лежит выступление автора на семинаре в Институте истории естествознания и техники  РАН весной 2001 г. Я глубоко благодарен участникам семинара за стимулирующую критику и многочисленные замечания. Статья опубликована в Вопросах философии, 2002, n 4.

 

[2] Об одном таком произведении мне уже приходилось писать в начале десятилетия, см.  Вестник РХД, 1991, N 163, сс. 155-170. Автор тот "успешно" продолжает и далее в том же стиле.

[3] Можно указать ещеи на другой исток "энергийного" мышления, вполне возможный для профессионального

физика-теоретика. В  физике XX века развитие шло по пути освоения все более высоких энергий. В "обычной" квантовой механике пространственно-временное и импульсно-энергетическое описания явления эквивалентны, но уже в квантовой теории поля, в ведение которой входят элементарные частицы, это не так и полностью доминирует "энергийная" картина.  Если встать на общепринятую парадигму: теория элементарных частиц - это по-настоящему фундаментальная физика, а все остальное можно к ней свести, то естественно считать эту высокоэнергийную область бытием  более высокого онтологического уровня.

 

[4] В своем существе, она <установка освящения> типична и характерна для мифологического, магического,

символического сознания, иначе говоря, для языческой религиозности, откуда и передалась Православию; вполне показательно, что в богословие она проникала, прежде всего через псевдо-Ареопагита, этого главного внедрителя и проводника неоплатонизма в христианстве. Имея весьма общую природу, она разнообразна в

своих проявлениях; помимо отношения к институтам власти, она находит для себя почву в обряде обрядоверие), в присущей Православию  тенденции к гипертрофированию храмового и литургического символизма и т. п. Но в то же время, в отличие от аскетической установки обожения, прямо и непосредственно

воспроизводящей устремления  первохристианского и новозаветного сознания, его отношение к Богу и миру, - установка освящения имеет лишь шаткую, оспоримую опору в Писании и вероучении (Сергей Хоружий  О старом и новом, СПб, 2000, с. 212-213).

 

[5] Ф. В. Й. Шеллинг  Философия откровения, т. 1, СПб, 2000, с. 27.

 

[6] См. сводку: Н. М. Гальковский  Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси, Харьков, 1916 (репринт, М., 2000). Исследования этнографов уже советского времени добавили к этим данным многочисленные живые свидетельства.

[7] А. Ф. Лосев  Из ранних произведений, М., 1990, с. 488.

[8] С другой стороны, хорошо известны и связи социалистических учений с христианскими ересями апокалиптического толка (см. булгаковские  Два града).

 

[9] И. В. Киреевский Критика и эстетика, М., Искусство, 1979, с. 283.

 

[10] Приведенные нами  черты русской истории можно лицезреть воочию, если пройти по некрополю Александро-Невской лавры в Петербурге-Ленинграде. XVIII век удивительно беден христианской символикой даже, если учесть, что при большевиках  что-то тут    посшибали.  Следующий век, представленный уже людьми литературы и искусства, разнообразнее - наряду  с  крестами  мы видим и целую струю попыток возродить народную культуру, скорее языческих, чем христианских. Россия как-бы выбирает свое будущее. И, наконец, советская эпоха - прямо перед собором надгробие в виде какого-то механизма, с шестеренками, винтами и пр.

 

[11] Сергей Булгаков Тихие думы, Париж, YMCA-Press, 1976, с. 137 (курсив мой - А. П.).

 

[12] С. Н. Булгаков  Философия имени, СПб.,1998, с. 286-287 (курсив мой - А. П.).

 

[13] Священник Павел Флоренский  Собрание сочинений в 4-х томах, т. 3(2), М., Мысль, 1999, с. 368 (курсив мой - А. П.).

 

[14] А. Н. Паршин  Еще  раз  о  "научной картине мира", Вестник РХД, 1990, N 160, сс. 117-138.

 

[15] Биология сводится к генетике, генетика к химии, химия  к физике, а физика к теории элементарных частиц... . Как ни примитивно это звучит , но сколь многие ученые и просто образованные люди верят в это, как в абсолютную истину.

 

[16] См. некоторые соображения в работе автора Дополнительность и симметрия, Вопросы философии, 2001, N 4, сс. 84-104.

[17] Подступы к этому имеются в работах автора Размышления над теоремой Геделя, Вопросы философии, 2000, N 6, сс. 92-109 и Свет и Слово (к философии имени), Имяславие (антология), М., Факториал, 2002, сс. 529-544.

[18] См. работу автора Средневековая космология и проблема времени, Вопросы философии, 2004, N 12.

 

[19] М. А. Старокадомский  Неоплатонизм и христианство, Богословские труды, сб. 12, М., 1974, с. 216.

 

[20] Первые шаги в математической интерпретации платонизма, вдохновленные в значительной мере

идеями Флоренского, предприняты в упомянутой выше работе автора о теореме Геделя.