Е.М.Миронова

Дипломатические представительства
белой России в эпоху революций,

гражданской войны и  эмиграции

(История деятельности. Создание новых форм.

Принципы существования)

 

В самом начале 1921 в Париже, ставшем неофициальной столицей русской эмиграции, проходили собрания членов Учредительного Собрания, Земгора, Красного Креста и Совета послов. Собрания призваны были конституировать существование этих организаций в новых условиях отсутствия правительственной базы на Родине. Русское Зарубежье, само того еще не зная, искало формы своего будущего существования.

Все попытки создать правительство в изгнании, предпринимавшиеся с конца 1920, успеха не имели – слишком разобщено было Белое движение, слишком разные силы (от эсеров до монархистов) оно включало. Общим знаменателем им служил антибольшевизм. Для создания единой власти этого оказалось мало. Место правительства и его учреждений в «стране», не имевшей своей территории и границ, но сохранявшей национальную, культурную и организационную целостность, заняли политические и общественные организации, имевшие свои представительства в разных регионах Европы и мира.

Особое место среди них занимал прошедший через все испытания двух революций и Гражданской войны осколок государственной машины Российской империи – Заграничный корпус Министерства иностранных дел. Долг защиты соотечественников в немыслимых условиях массовой эмиграции из страны потребовал его напряженной деятельности в течение двух десятилетий после падения государства, которое он призван был представлять и на силу которого должен был опираться. Возглавил сохранившиеся за рубежом представительства Совет послов, который в официальных документах Русского Зарубежья именовался правительственной организацией. Путь, пройденный ведомством от МИДа великой державы до дипломатической структуры бесправной эмиграции, влиявшей тем не менее и на политику государств, и на международные организации, был сложен и заслуживает пристального внимания.

 

Первая русская революция,

первые изменения в МИДе России

Февральская революция 1917 года положила конец историческому развитию Российской империи, однако сохранила старый государственный аппарат. Это в полной мере относилось и к МИДу. Пост министра иностранных дел Временное правительство доверило П.Н.Милюкову. Профессор, признанный знаток Балкан, депутат Думы, он хотя и был для ведомства «человеком со стороны», однако пользовался в министерстве уважением и был лично знаком с его руководством. При своем вступлении в должность Милюков обещал продолжить прежний курс внешней политики и сохранить личный состав ведомства[1]. Это заявление имело принципиальное значение.

Первая мировая война не была еще окончена. По соглашению с союзниками Россия в случае победы получила бы то, о чем давно грезили ее политики, – средиземноморские проливы и стратегически важный район вокруг Константинополя. Для людей государственно мысливших изменение курса в ходе боевых действий, после стольких уже понесенных потерь, измена союзникам, заключение сепаратного мира были абсолютно неприемлемы. В этом новый министр и его сотрудники были единодушны. Милюков, как покажет ближайшее будущее, был даже прямолинейнее и бескомпромисснее своих подчиненных.

Со своей стороны, и центральный аппарат министерства, и его Заграничный корпус революцию в целом встретили спокойно. Февральские события, создание Временного правительства не означали окончательной перемены формы правления. Личные особенности последнего царя, сказывавшиеся на его отношении к бюрократическому аппарату в целом и к своим ближайшим сотрудникам в частности, как пишет один из высокопоставленных сотрудников МИДа, стали причиной того «на первый взгляд странного факта, что у самых убежденных монархистов-бюрократов при вести об отречении Николая II в марте 1917 г. вырвался вздох облегчения»[2]. Не противоречившая прежнему курсу внешняя политика Временного правительства, быстрое его признание союзными и нейтральными государствами сделали возможным, за незначительными исключениями, сохранить весь состав ведомства и в Петрограде, и за границей на протяжении всего периода от февраля до октября. Только посол в США Ю.П.Бахметев, «ссылаясь на свои монархические чувства», подал в отставку сразу после революции. Впрочем, Г.Н.Михай-ловский объясняет эту отставку личной антипатией, существовавшей между послом и Милюковым, так как Бахметев когда-то в качестве дипломатического агента в Софии настоял на высылке профессора из страны[3].

Перемены в личном составе, структуре министерства, стиле работы, произошедшие после прихода Милюкова, были, по сравнению с тем, что в это время происходило в стране, незначительны. Он оставил за А.А.Нератовым пост товарища министра, назначив своим вторым заместителем видного чиновника ведомства – Б.А.Нольде. В структуре центрального аппарата были произведены подготовленные в предшествующую эпоху и не имевшие принципиального значения изменения – Юрисконсультская часть была преобразована в Правовой департамент, 2-й Департамент министерства превращен в Экономический департамент[4].

Серьезных конфликтов, таких, какие могли бы привести к выходу в отставку, с высшими чиновниками министерства у Милюкова за все время его руководства ведомством не было. Имели место, как это всегда бывает, расхождения взглядов, кончившиеся обычным для мидовских работников бюрократическим подчинением министру и не имевшие никаких неблагоприятных последствий для несогласных с его мнением.

Самое большое новшество было привнесено не со стороны руководства, а революционной эпохой. По примеру других ведомств в МИДе с согласия Милюкова был создан профсоюз – Общество служащих министерства иностранных дел. Однако в его исполкоме преобладали высшие чиновники министерства, избранные общим собранием. Исполком принял на себя роль буфера между имевшимися, как и в любом другом учреждении, недовольными и официальным руководством министерства. Товарищи министра с ним считались, для многих его членов, как отмечал Михайловский, работа в исполкоме сделалась трамплином в служебной карьере[5]. Несколько бóльшую политическую роль Общество стало играть в период министерства А.В.Терещенко, «по мере развития событий оказывая все большее и большее влияние на жизнь и даже политику ведомства»[6].

Новый подход был заметен и в политике обновления корпуса послов. На эти высокие посты вместе с профессиональными «карьерными» дипломатами Временное правительство стало назначать политиков. Так, пост подавшего в отставку Ю.П.Бахметева Милюков предложил профессору гидравлики Петербургского политехнического института, общественному деятелю и однофамильцу прежнего посла – Б.А.Бахметеву, хорошо зарекомендовавшему себя во время командировки в США в 1915–1916 по делам военных поставок[7]. Отставку получили два виднейших дипломата империи, последовательно занимавшие министерское кресло, – А.П.Извольский, бывший с 1910 представителем России в Париже, и С.Д.Сазонов, в январе 1917 получивший назначение в Лондон[8]. Были сменены руководители дипломатических миссий России в Португалии, Испании, Швейцарии, Дании.

Возглавив МИД после июньского правительственного кризиса, Терещенко настоял на назначении известного адвоката, одного из видных представителей кадетской партии В.А.Маклакова послом во Францию[9]. При втором (и последнем) министре Временного правительства внимание к кадровым вопросам в МИДе заметно возросло. Это можно проследить на примере смены состава посольства в Швеции. В то время, когда МИДом  управлял Милюков, посланник в Стокгольме А.В.Неклюдов был переведен в Мадрид[10]. На его место был назначен способный дипломат, один из ближайших советников С.Д.Сазонова, работавший после отставки последнего в Норвегии, – Константин Николаевич Гулькевич. В мае 1917 в качестве атташе в Швецию получили назначения Михаил Приклонский и Александр Менделеев. Во время управления министерством Терещенко состав миссии в Стокгольме претерпел дальнейшие изменения. В сентябре советником посольства стал Николай де Беер, в июле в качестве атташе в Швецию приехали Валентин Бертрен, Михаил Стахович и Владимир Васильев, в октябре – князь Ливен и граф Александр Шувалов, и, наконец, Борис Николаевский в октябре был назначен торговым атташе, а в начале ноября пост помощника военного атташе занял граф Александр Бобринский[11].

Назначения Б.А.Бахметева, В.А.Маклакова, а также И.Н.Ефремова (прогрессиста, бывшего члена Государственной Думы) М.А.Стаховича (октябриста, бывшего генерал-губернатора Финляндии)[12] были, безусловно, новым явлением в российском МИДе, и не только потому, что посольские должности получили «некарьерные» дипломаты, а скорее в связи с тем, что в ранее монолитное монархически-государственническое ведомство была привнесена «политика», что в дальнейшем имело многообразные последствия.

Менялась и роль дипломатических представительств. Ранее представлявшие в основном правительственные интересы, посольства и миссии, как признавал К.Д.Набоков, не являлись для соотечественников «родным островом» в чужой земле и были отгорожены от проживавших в стране сограждан[13]. Теперь же Временное правительство ставило перед ними задачу объединять, примирять и, по возможности, направлять русских за рубежом. Предписав им способствовать возвращению на Родину политических эмигрантов и лиц, застигнутых за границей войной, оно довершило то, начало чему было положено Первой мировой войной, – выходу посольств из изоляции, участию в оказании помощи русским гражданам, пребывающим за границей, сотрудничеству с эмигрантской общественностью[14]. В этот период начали закладываться основы нового стиля работы, характерного как для периода Гражданской войны, так и для последовавшей за ней эпохи эмиграции.

В целом ни при Милюкове, ни при сменившем его «ничем не замечательном молодом» человеке Терещенко (ему исполнился 31 год), о собственном курсе которого вряд ли можно говорить, министерство действовало в пределах субординации и служебной дисциплины[15]. Разрыв с властью в Петрограде произошел позже.

 

Разрыв с властью. Первый Совет послов

Суть глобального переворота, привнесенного в жизнь страны Октябрьской революцией, для дипломатов сконцентрировалась в принятом II Всероссийским съездом Советов постановлении о прекращении войны, заключении мира без аннексий и контрибуций и публикации секретных документов царской дипломатии. Михай-ловский прямо пишет о том, что МИД подходил к большевистской революции «с международно-политической точки зрения <…> политика сепаратного мира трактовалась нами как измена интересам России»[16]. Кардинальные изменения внешней политики страны, вытекающие из этих постановлений, были неприемлемы для дипломатов «старой» школы. МИД, как никакое другое министерство, консолидированно и единодушно отказался сотрудничать с новой властью и объявил забастовку[17].

Так русский Заграничный дипломатический корпус лишился руководства и должен был сам определить отношение к происходящим на родине событиям, а также свое будущее.

Дипломаты были единодушны в своем возмущении теми процессами, что происходили в России. Анализ материалов парижского посольства дает основания выделить посла в Париже В.А.Мак-лакова, посла в Риме М.Н.Гирса, посла в Вашингтоне Б.А.Бахметева и поверенного в делах в Лондоне К.Д.Набокова как наиболее заметных деятелей Заграничного корпуса, активно участвовавших в выработке общей линии и программы действий в первые месяцы после революции[18]. Двое из них были кадровыми сотрудниками императорского МИДа (Гирс и Набоков), двое других – назначенцами Временного правительства. Разное «происхождение» не могло не сказаться на выработке тактики. В отношении тех действий, которые им следовало бы предпринять, они серьезно расходились во мнениях.

«Царский» посланник в Англии Набоков стал рупором тех, кто категорически не принимал большевистское правительство и его политику и требовал незамедлительных активных действий от заграничного представительства[19]. Назначенный Временным правительством послом во Франции, кадет Маклаков придерживался выжидательной тактики, ориентирующейся на мнение французского правительства о «невозможности прочной победы большевиков» и вероятного образования в России какой-нибудь коалиции и компромисса между большевиками и другими партиями. Он был против предложения Набокова выступить с рядом воззваний к Родине, а также к личному составу действовавших министерств, к зарубежным правительствам, чтобы призвать всех к активному бойкоту и сопротивлению новой власти. Возражения Милюкова базировались на представлении, что «коллективность заявления подорвала бы его значение как акта должностного лица как такового в пределах его обычных отношений к правительству, при коем оно аккредитовано»[20]. Вместо этого Маклаков посчитал необходимым передать 16 ноября 1917 во французский МИД заявление с выражением возмущения по поводу опубликования Советским правительством секретных договоров и телеграфировал его текст в российские посольства и миссии как материал для возможных аналогичных акций с их стороны[21]. Большинство российских представителей за границей поддержали выжидательную политику Маклакова, предоставив ему руководство общими действиями.

 Одновременно решался вопрос о способах дальнейшей деятельности Заграничного корпуса (о прекращении работы и закрытии представительств речи в это время не шло). В очень осторожной формулировке («для выяснения общей точки зрения путем централизации сношений»),  специально оговаривая, что он не подразумевает руководство и вмешательство «в дела местного характера», Маклаков предложил в качестве координирующего центра Париж. Его мысль была поддержана, и в конце ноября 1917 «между посольствами и миссиями состоялось соглашение продолжать деятельность без всяких сношений с Петроградом…»[22]. В Париже под руковод-ством Маклакова был создан координационный центр – Совещание послов, куда вошли М.Н.Гирс (Италия), К.Д.Набоков (Англия), М.А.Стахович (Испания), И.Н.Ефремов (Швейцария). Формально все российские послы значились членами Совещания, однако фактически, кроме вышеупомянутых, активное участие в его работе принял только Б.А.Бахметев[23].

Столкнувшись с консолидированным, не идущим ни на какие уступки сопротивлением аппарата МИДа в Петербурге, большевистское правительство в лице Л.Д.Троцкого направило 17/30 ноября 1917 циркулярную телеграмму русским представительствам за границей – с запросом о готовности работать под руководством Советского правительства на основании платформы II Всероссийского съезда Советов, т. е. проводить политику, направленную на скорейшее заключение мира. Всем, кто откажется от сотрудничества с новой властью, предписывалось отстраниться от работы и сдать дела тем из низших служащих, кто выразит готовность остаться на службе[24]. Маклаков, не признав власть большевиков законной, а Троцкого – министром иностранных дел, имеющим право требовать ответа, решил его распоряжения игнорировать и предложил другим представительствам последовать его примеру[25]. Главы российских представительств за рубежом, за исключением временного поверенного в делах Испании Ю.Я.Соловьева и поверенного в делах Португалии барона П.Л.Унгерн-Штернберга, на запрос Троцкого не ответили[26].

Ответной мерой большевистского правительства, с которой, впрочем, представительства также отказались считаться, стал изданный 26 декабря 1917 приказ Троцкого об увольнении всех дипломатических представителей со своих постов «без права на пенсию и поступления на какие-либо государственные должности»[27].

 

Внешнеполитическое ведомство в эпоху Гражданской войны.

Без правительства. Без министерства

Начало Гражданской войны в России привлекло новые силы к борьбе за влияние на дипломатический корпус. Создание антибольшевистских фронтов и правительств сопровождалось появлением целого ряда «министерств иностранных дел».

В структуре Верховного управления Северной областью, созданного 2 августа 1918 в Архангельске, существовал отдел иностранных дел, который возглавил председатель правительства Н.В.Чайковский.

В созданном Юденичем 24 мая 1919 в Хельсинки (с 29 июля – в Таллинне) Политическом совещании заместителем председателя и министром иностранных дел был назначен А.В.Карташов. После провала наступления на Петроград 11 августа того же года оно было заменено Северо-западным правительством, в котором С.Г.Лианозов соединял в своем лице функции председателя Совета министров, министра иностранных дел и финансов[28].

В структуре деникинского Особого Совещания Юга России было создано Управление иностранными делами[29], которое возглавил приехавший в конце октября 1918 в Екатеринодар С.Д.Сазонов. А после его отъезда в Париж формально его заместителем, а по существу, как пишет Михайловский, «фактическим министром иностранных дел»[30] здесь оставался А.А.Нератов.

Переворот адмирала Колчака в Омске позволил его режиму возглавить Белое дело на востоке страны. Ранее здесь возник ряд правительств, каждое из которых имело свой дипломатический орган, а также претензии выйти на международную арену. Руководителем дипломатической канцелярии в правительстве адмирала Колчака стал недавний секретарь посольства в Вашингтоне, присланный послом Бахметевым для установления связи с Колчаком, – тридцатилетний И.И.Сукин.

Все эти правительственные образования, как называли их в документах того времени, проводили преемственность от прежней единой России. Это ставило перед ними задачу защиты ее интересов на международной арене в условиях приближения окончания мировой войны и мирного конгресса. Но для этого одно из правительств должно было быть признанно всероссийским и получить международное признание. Того же требовали и практические непосредственные задачи ведения Гражданской войны. Обстоятельства внутри самой России к началу военных действий сложились таким образом, что крупные промышленные центры оказались в руках большевиков – это делало невозможной эффективную борьбу с ними без иностранной поддержки.

Обретение всероссийским правительством международного признания неизбежно должно было стать задачей дипломатов.
Однако логика развития событий внутри страны, на огромных просторах России, а также превращение Заграничного корпуса в некую самостоятельную силу, с которой правительства разных стран считались как с представительством антибольшевистской, а значит, старой, законной и понятной России, привело к совершенно невозможному ранее участию дипломатов в решении внутренних дел страны.

Материалы фонда парижского посольства[31] демонстрируют огромное внимание, с каким лидеры Совещания послов в 1918 относились к событиям в Сибири и на Дальнем Востоке (вследствие продолжения мировой войны связь с Югом была установлена лишь в ноябре), стремясь понять, на какое из множества возникавших там правительств можно сделать ставку. Стенограмма допросов Колчака, сделанных после его ареста в 1920, прямо указывает на роль дипломатических представителей в его выдвижении как политического лидера Сибири[32]. В своей кандидатской диссертации, основанной на материалах Гуверовского архива, А.Шмелев убедительно доказал, что поддержка, оказанная позднее дипломатическими представителями Омскому правительству, сыграла заметную, если не определяющую роль в подчинении ему правительства Юга России[33].

 

Сибирское правительство

 Значение внешнеполитической сферы в борьбе, разгоревшейся в России, было столь велико, что разные правительства, невзирая на собственную политическую ориентацию, считались с влиянием дипломатов, их возросшей в новых обстоятельствах ролью и искали у них поддержки.

Так, в июле 1918 товарищ министра иностранных дел эсеровского по своему составу Временного сибирского правительства Головачев, анализируя ситуацию, сложившуюся с дипломатическим представительством, отмечал, что сохранение старого состава миссий на службе «представляется желательным, как по причине недостатка в Сибири вполне подготовленных к этого рода деятельности лиц, так и по причине трудности организовать новое представительство Сибири за границей в короткий срок, ввиду того, что обстоятельства момента требуют незамедлительного вступления Сибири в сферу международных отношений». Отметив, что некоторые консулы уже вошли в сношения с сибирским правительством и есть надежда, что их примеру последуют другие, он полагал: «Оставление бывших российских консулов и дипломатических представителей на службе Временного сибирского правительства является единственным средством охраны не только интересов Сибири, но и России, каковые Сибирь призвана защищать»[34].

Приняв эту точку зрения, сибирское правительство в конце августа разослало в русские представительства следующую телеграмму:

 Временное правительство в Сибири, организованное здесь (<в Омске>. – Примеч. редактора газеты. – Е.M.), считает нужным быть осведомленным о взглядах правительства, при котором вы аккредитованы, а также и об общественном мнении в связи с положением в России и убедительно просит держать его в курсе дела и вступить с ним в официальные отношения.[35]

Даже оставив в стороне вопрос о политической окраске правительства (и тогда, и на протяжении всей Гражданской войны дипломаты проявляли поразительную терпимость, удовлетворяясь лишь антибольшевистской платформой; позже эта терпимость будет возведена в принцип существования всей системы), «старые» миссии попали в сложное положение. Они безусловно приветствовали возможность «после долгих месяцев», прошедших с момента революции в России, восстановить прерванные сношения с родиной. Но, будучи носителями идеи единой России и претендуя на роль общегосударственного представительства, посольства не могли мириться с ролью представителей какого-либо отдельного провинциального правительства в России. В связи с этим до момента создания признанной и антибольшевистским лагерем, и иностранными государствами общероссийской власти было решено поддерживать связь со всеми местными управлениями, платформой которых станет борьба с большевизмом и верность союзникам по «великой», как тогда говорили, войне[36]. Осуществляя это решение, посланник в Стокгольме К.Н.Гулькевич информировал 7 октября 1918  правительство Швеции об избрании 23 сентября нового Временного правительства. Он передал официальную просьбу о признании его в качестве единственного законного наследника легитимной власти в России и ак-кредитации при нем шведского представителя[37].

 

Эпоха Колчака – Деникина

Переворот, приведший к власти в Омске адмирала Колчака, знаменовал новый этап в деятельности Заграничного корпуса. Он характеризовался, с одной стороны, формальным подчинением представительств вновь созданному министерству и, с другой, развитием наметившейся ранее тенденции участия дипломатических представителей во внутренних делах России, роста самостоятельности и независимости представительств от коллизий протекавшей в России Гражданской войны.

Проводя политику подчинения себе сложившейся за рубежом дипломатической системы, Омское правительство уже 21 декабря 1918 предложило ее учреждениям выступить с изъявлениями лояльности ко вновь возникшему правительству: «…было бы желательно, чтобы все наши Представительства за границей также высказали в той или иной форме свое отношение к процессу государственного возрождения, совершаемого в России»[38]. Ответ на этот запрос посольства должны были циркулярно отправить по Европе.

Циркуляр 1-го Департамента МИДа от 8 февраля 1919 в целях упорядочения работы и организации своевременного снабжения заграничных представительств предписывал: «1. Возобновить сношения; 2. Сообщить различные сведения о представительстве, в том числе сметы на 1918 и 1919»[39].

Международная ситуация (приближался Версальский конгресс) настоятельно требовала определиться с главой внешнеполитического ведомства и руководителем русской делегации. Министр прежнего Омского правительства Ю.В.Ключников добивался права представлять Россию на конгрессе, но, по данным Г.К.Гинса, получил отказ по причине «неавторитетности для представительства в качестве министра иностранных дел, хотя бы по названию» и подал в отставку[40]. Тогда правительство Колчака предложило возглавить внешнеполитическое ведомство А.А.Нератову, много лет занимавшему пост товарища министра иностранных дел Российской империи[41]. Однако правительство Юга России в первой половине ноября 1918 доверило руководство своими внешними сношениями С.Д.Са-зонову[42]. Кроме того, он получил полномочия представлять на Версальском конгрессе Донское и Кубанское казачество, а также Крым[43]. В середине декабря 1918 в ранге начальника Управления внешних сношений правительства Юга России он выехал в Париж[44].

 Получив известие о предоставлении Югом России полномочий Сазонову, Омское правительство пошло на компромисс, предложив ему объединить под своей эгидой внешнюю политику двух крупнейших антибольшевистских центров на территории России.

Товарищ министра иностранных дел Омского правительства В.Г.Жуковский просил В.А.Маклакова 4 января 1919 срочно передать Сазонову следующую телеграмму:

Правительство, надеясь на его согласие помочь защите русских интересов в Париже, предлагает ему пост министра иностранных дел; в этом положении он мог бы руководить внешней политикой, являясь одновременно представителем в Париже правительств Востока и Юга России. Если Сазонов предпочитает другую форму, предложите портфель Нератову с просьбой кратчайшим путем выехать в Омск. Сазонова в этом случае спросите, какого рода полномочия он предпочтет.[45]

Сазонова эта телеграмма застала в Риме, откуда 14 января 1919 он телеграфировал в Омск: «Ввиду полного политического единомыслия, я принимаю пост Министра иностранных дел Омского правительства, сохраняя должность Управляющего Отделом внешней политики в Особом Совещании при Добровольческой <армии> и оставляя за себя на юге Нератова»[46]. «Признание Вами Верховной власти, выросшей на Востоке России, знаменует собой великий шаг к полному объединению (антибольшевистских сил. – Е.М)…»[47], – отреагировал на его решение адмирал Колчак.

О значении и роли международных отношений и дипломатических органов для Белого движения в этот период можно судить и по тому, что предоставление полномочий Сазонову в качестве представителя и главы внешнеполитического ведомства дважды, сначала в случае с Добровольческой армией и Всевеликим войском Донским, а потом и в ситуации с правительством Юга России и правительством Колчака[48], обогнало официальное подчинение и создание вертикали власти внутри Белого движения.

Однако в антибольшевистском лагере существовала еще одна независимая сила, с мнением которой, как оказалось, нельзя было не считаться, – Русский Париж.

 

Сазонов и Русский Париж

Париж традиционно был русской Меккой. Хорошо освоенный, знакомый российской элите город обещал в ближайшее время стать центром мировой политики. С конца 1917 сюда стали стекаться те, кто имел средства переждать разбушевавшуюся на родине стихию революции, – представители дворянской элиты, богатые предприниматели, политические деятели. Русский Париж был оторван от России, довольно слабо знаком с протекавшими там процессами, однако являл собой одну из важных составляющих антибольшевистского движения уже в силу того положения, тех постов, что занимали на родине его представители.

Прибыв во Францию, Сазонов столкнулся с фактом существования только что созданного Парижского Политического совещания  –не признанного ни в России, ни властями союзников, но благодаря устоявшимся связям находящегося в некоторых сношениях с представителями французского правительства. Собственно дипломатические вопросы были выделены в нем в отдельную группу[49]. В январе 1919 был создан руководящий орган Совещания – Русская политическая делегация, в которую вошли князь Львов (председатель), Маклаков (посол во Франции), Чайковский (председатель Архангельского правительства); позже к ним присоединился Сазонов.

Приезд Сазонова был встречен весьма несочувственно: в парижских «пробольшевистских» газетах, находившихся под влиянием русских левых кругов, появились статьи по адресу «недобитого царского министра» и «нежелательного гостя»; премьер-министр Франции Клемансо уклонился от встречи с ним. Не проявили уважения к ясно выраженной воле руководителей антибольшевистского движения на родине и члены Политического совещания, которые стали настойчиво убеждать их единого представителя, что имя его одиозно для французской демократии, что изолированное выступление его невозможно, так как с ним никто из правящих кругов разговаривать не станет…[50]

 Сазонов попал в сложную ситуацию. С международно-правовой точки зрения его полномочия действительно были весьма спорными. К 1919 правительства Колчака и Деникина не были признаны за рубежом в качестве всероссийской власти. Получив от последних полномочия, Сазонов оказался в сомнительном положении «местного министра иностранных дел»[51]. Впрочем, статус дипломатов антибольшевистского лагеря в целом был весьма шатким. Они были назначены законным и признанным всеми странами, но уже не существовавшим Временным правительством. При этом Маклаков не успел вручить свои верительные грамоты до большевистского переворота и потому должной аккредитации не получил. Уважавшие букву закона профессиональные дипломаты советовали ему вообще закрыть посольство[52].

Сазонов уступил без борьбы, даже не попытавшись опереться на авторитет правительств, предоставивших ему полномочия. Он вошел в состав Политической делегации рядовым членом, но в качестве министра иностранных дел. Колчак пошел на поводу у «парижского центра», утвердив, с согласия Деникина, представительство России на мирной конференции в составе Львова, Сазонова, Маклакова и Чайковского[53].

Впрочем, союзники не допустили участия России в Версальском конгрессе. Делегация была вынуждена ограничиться подачей меморандумов и записок этому форуму. Временное отсутствие ее членов в Париже летом 1919 привело, однако, к тому, что дипломатическая деятельность вошла в нормальное русло и в течение целого месяца велась Сазоновым и начальником его канцелярии М.Ф.Шиллингом. «О Делегации совершенно забыли и даже как будто надобности в ней не встречали. Затем, когда мы все съехались вновь, то наши нотабли усмотрели не без неудовольствия, – иронизировал Маклаков в письме Бахметеву, – что дела идут и без них»[54]. Политическое совещание, претендовавшее на роль правительства в изгнании, в связи с оформлением власти Колчака в России в качестве общерусского правительства, 1 августа 1919 закрылось. Делегация при этом распущена не была, однако фактически оказалась не у дел.

 В начале августа (момент наивысшего напряжения борьбы в России, когда казалось, что победа уже не за горами) князь Львов, Н.В.Чайковский и Б.В.Савинков выступили с претензией на предо-ставление Делегации права надзора над всеми заграничными установлениями. После отказа Колчака, который предпочел «воссоздать старую систему», что, по мнению левых членов Делегации, лишало значения участие в ней общественно-политических элементов[55], они в острой форме поставили вопрос о невозможности работать с Сазоновым[56]. В телеграмме Колчаку от 23 сентября 1919 они выдвинули против министра обвинения в том, что он сосредоточил в своих руках всю полноту представительства.

Авторы телеграммы подчеркивали:

Между тем общественное мнение за границей, также Союзные правительства не доверяют Сазонову, видя в нем признак реакционности русской власти, отчасти потому, что дипломатическая работа ведется почти (слово вставлено от руки в отпечатанный текст. – Е.М.) исключительно слугами старой России. Переходом всего механизма в руки Сазонова это недоверие обострится. При сложившихся условиях, над которыми никто не властен, общение с Сазоновым, видимо, компрометирует всякого министра союзных правительств. Ныне руководящая его роль может препятствовать признанию Вашего правительства и собиранию Руси. Окрайние <так!> народы полны острого недоверия к личности министра.[57]

В телеграмме также указывалось на возможность преемственно вести дипломатическую работу без Сазонова в условиях существования таких «выдающихся сил», как Гирс и Маклаков[58]. Не разделявший эту позицию Маклаков отмечал неясность пожеланий триумвирата в отношении судьбы руководства дипломатией – ему не было ясно, к чему они стремятся: к замене ли Сазонова на посту министра иностранных дел более удобной для себя фигурой или к отмене должности в целом[59]. Сам посол, последовательно отделявший профессионально дипломатическую деятельность от общественно-политической, к «бунту» Делегации не присоединился и вместе с Гирсом подписал телеграмму Сазонова, в которой причина недоразумений усматривалась в «неясности полномочий Делегации и ее отношения к министру»[60]. Оставшись последовательным в вопросе руководства своей внешней политикой, Омское правительство поддержало Сазонова[61].

Грозившая полным развалом дипломатического аппарата попытка левых членов Делегации перехватить контроль за ведомством провалилась. Тем не менее сама Делегация распущена не была, формально сохраняя свои позиции. Ее «демократические» члены не оставили попыток перехватить инициативу. Так, в марте 1920 гневную отповедь Бахметева вызвала попытка князя Львова обратиться через его голову к заместителю русского торгового агента в США: «Прошу передать князю, что сношения с официальными учреждениями, фактически подчиненными посольству, помимо последнего, вносят смуту и беспорядок»[62]. Итак, Делегация, раздираемая противоречиями между ее членами, не только не смогла подчинить себе дипломатическую систему, но и не выработала общей линии поведения. Не существовало полного единомыслия и внутри руководства внешними сношениями Белого движения.

 

Сазонов и белые правительства в России

Получив полномочия от Колчака и Деникина и став, таким образом, «единственным, кто мог говорить в международной политике от лица их обоих», Сазонов столкнулся с тем, что в международных вопросах два крупнейших руководителя Белого движения мыслили по-разному. Впрочем, и сам министр, смотревший на них с высоты своего прошлого положения, имел собственную точку зрения и, «казалось, считал себя связанным лишь собственным мнением»[63]. Подчинясь иерархически Колчаку, он с отъездом из России потерял ясное представление о происходивших там событиях. Мемуаристы, а вслед за ними и исследователи часто обвиняют Сазонова в нежелании считаться с изменившейся ситуацией при жестком проведении курса на сохранение «великой и неделимой» России.

Сазонов и руководители внешнеполитических ведомств действовавших в России правительств расходились во мнениях, порой их отношения обострялись до предела. Позиции Сазонова и главы Управления иностранными делами Особого Совещания Юга России А.А.Нератова (их связывали в прошлом годы плодотворной совместной работы) по многим международным проблемам совпадали, но резко различались в оценке армии Юга России и личности ее главнокомандующего. Для Сазонова Деникин был «превосходным солдатом, посредственным полководцем, плохим политиком и никуда не годным дипломатом»[64]. Нератов же смотрел на Деникина как «на своего рода монарха и каждый раз, отправляясь к нему, волновался так же, как в свое время волновался при поездках в Царское Село или Ставку к государю на фронт <…> он был настоящим “деникинцем” и по духу, и по положению…»[65].

Гораздо труднее складывались отношения министра с руководителем дипломатической канцелярии при Колчаке И.И.Сукиным. Возомнив себя чуть ли не министром и прикрываясь именем адмирала, последний пытался давать Сазонову руководящие указания. Министр смотрел на него «не только с высоты великодержавного снобизма <…>, но и с истинным презрением», не зная, как удалить его из Омска и кем заменить, поскольку никто из высокопоставленных дипломатов в Сибирь ехать не хотел[66]. Отношения с Чайковским, как уже отмечалось, также оставляли желать много лучшего. Пожалуй, только с А.В.Карташовым, не претендовавшим на собственную независимую позицию, не существовало серьезных трений.

Сазонов сохранял за собой пост министра иностранных дел все время правления адмирала Колчака. Он возглавлял ведомство и во вновь созданном правительстве генерала Деникина[67]. Лишь в самом конце деникинского правления, после взятия Ростова и переезда органов власти в Новороссийск, недовольство его деятельностью[68] привело к замещению его генералом Баратовым. Однако отрыв парижского центра от движения в России зашел так далеко, что Сазонов позволил себе не признать законности своего смещения, – он оставался на посту до прихода к власти Врангеля[69].

 

Русский Заграничный дипломатический корпус

В отличие от Русского Парижа, Заграничный корпус сразу и безоговорочно признал назначение Сазонова министром и подчинился ему. Однако само представительство в разных странах переживало не лучшие времена, претерпевая качественные изменения под влиянием внешних воздействий.

После Октябрьской революции Корпус лишился самого главного – государства, которое должен был защищать, а значит, законности своего существования. Последствия этого факта были весьма ощутимы. Осознав, что старый дипломатический аппарат не пойдет на сотрудничество с ним, новая власть решила взять представительство страны в свои руки. В декабре 1917 за границу стали отправляться дипломатические миссии  большевистского правительства.

Не торопясь с признанием новой российской власти, правительства целого ряда европейских государств, имея свои интересы в России и не отозвав посольства из Петрограда, допустили на свою территорию представительства советского государства. В 1917 большевистские миссии приняли Дания, Норвегия и Швеция; в 1918 – Великобритания, Германия и Швейцария; в 1919–1920-х – Латвия, США и Эстония. На протяжении Гражданской войны в России положение ухудшалось открытием в разных странах представительств отколовшихся от России территорий «самостийной» Украины, прибалтийских провинций, Белоруссии и др.

Сохранив и в этой ситуации свою организацию за границей, дипломаты не могли не ощутить зыбкости своего положения в системе международных отношений. Да и правительства, допустившие множественность представительств одной страны и ее частей на своей территории, оказались в двусмысленном положении и столкнулись с необходимостью каким-то образом реагировать на складывавшуюся ситуацию. Швейцария закрыла старое русское представительство, однако, судя по сообщениям издававшихся за рубежом русских газет, не поддержала попытку новых представителей России занять здание старой миссии[70]. Следуя букве закона, английское правительство на следующий день после получения из Петрограда подтверждения о свержении Временного правительства отказало главе русского посольства в официальном статусе, обещав, впрочем, продолжать неофициальные контакты[71]. В Русском Париже в 1918 отмечали, что авторитет большевистского посла Литвинова в Лондоне «настолько поднялся, что настоящего русского посла Набокова хотели даже выпроводить. Ему даже говорили, что его вычеркнут из дипломатического корпуса»[72]. Ходили слухи о том, что потребовалось заступничество японского посла, чтобы Набоков сохранил свое положение[73].

В начале 1918 английские власти без предупреждения перестали пропускать шедшие по их каналам шифрованные телеграммы русских представителей и предложили Франции последовать своему примеру. Париж сочувствия этому шагу не выказал, однако и от помощи русским в разрешении конфликта с англичанами уклонился[74].

 В то же время попытки большевиков занять здания старых миссий и тем утвердить свое положение не встретили понимания местных властей, – они поддержали, как это произошло в Швейцарии в конце мая 1918, а позже и в Англии, хозяев помещений, вплоть до выдворения вновь прибывших с помощью полиции[75].

Международного признания советской власти не последовало. Дальнейшее развитие событий в России и методы работы представительств большевистской власти за рубежом, позволявших себе политическую агитацию, расставили все точки над «i», и летом – осенью 1918 одна за другой новые миссии были закрыты и высланы[76]. Местные власти не только в Европе, но и во многих странах мира сделали свой выбор в пользу старых русских представительств. Однако ни это, ни укрепление в России власти Колчака не могло в полной мере вернуть представительствам утраченные позиции. Изменить их положение могло лишь международное признание Омского правительства. Несмотря на предпринятые меры, добиться этого Белому движению не удалось[77]. Однако это не помешало правительствам продолжать оказывать поддержку антибольшевистскому движению и поддерживать с ним «дипломатические» отношения, посылая свои представительства в Сибирь и на Юг России, сотрудничая со «старыми» русскими миссиями на своей территории.

Таким образом, была создана оригинальная международно-правовая ситуация, в условиях которой русский Заграничный дипломатический корпус, не имея формальной аккредитации (старая была утрачена после падения Временного правительства, а новая не проведена из-за непризнания правительства Колчака), сохранял тем не менее прежние полномочия[78]. Дипломаты продолжали свою профессиональную деятельность, сохранили дипломатический иммунитет, старательно, в пределах возможного, соблюдали все требуемые обычаем и протоколом нормы.

Так, падение Омского правительства и переход власти к официально названному преемнику адмирала Колчака – генералу Деникину – позволили дипломатам не ставить вопрос о новой аккредитации. Их действия ограничились уведомлением правительств стран пребывания и коллег из дипломатического корпуса в произошедшем изменении, на что были получены вежливые ответы[79]. Поражение Вооруженных сил Юга России и последовавшее за этим создание в апреле 1920 правительства барона Врангеля в Крыму вновь на какое-то время обострило этот больной вопрос и потребовало от представителей Корпуса известной гибкости. В.Н.Штрандтман, например, не советовал поднимать проблему на уровень признания нового правительства. Считая, что факт присутствия в Белграде полномочной российской миссии сам по себе означает признание королевством антибольшевистской России, он вел переговоры лишь о «придании отношениям обычной международной формы» путем аккредитации в Крыму представителя Югославии[80].

Таким образом, благодаря сочувственному отношению европейских правительств, «старые» посольства и миссии легко отбили в 1918 первую попытку большевиков захватить дело представительства России в свои руки. В период Гражданской войны эти организации даже расширили свою сеть.

Настоятельная необходимость урегулирования отношений с бывшими окраинами империи, отделившимися от России после Октябрьской революции и ставшими теперь приграничными государствами, на территории которых базировались белые армии и куда в первую очередь попадали беженцы из России, встречала упорное сопротивление политического руководства. Тем не менее вопрос этот решался – тем или иным путем. В Польшу, получившую независимость от России после Версальского конгресса, при Деникине дипломатическим представителем был назначен способный молодой дипломат из ближневосточного отдела «старого» МИДа – Г.Н.Кутепов, в помощь ему из Парижа был переведен первый секретарь посольства В.М.Горлов[81].

В конце августа 1919 посланник России в Швеции К.Н.Гулькевич направил Сазонову специальное письмо по поводу необходимости создания представительств в отошедших от России прибалтийских государствах[82]. Надо отметить, что в Финляндии с 1918 существовал Особый комитет по делам русских, созданный А.М.Треповым как общественная организация. С 1919 им руководил ставший позднее министром иностранных дел Северо-Западного правительства А.Н.Кар-ташов. Комитет имел консульский отдел. И тогда, и позже, после окончания Гражданской войны, он рассматривал себя как часть дипломатической системы. Однако в сентябре 1919, в процессе переговоров об участии Финляндии в походе на Петроград, адмирал Колчак высказал готовность аккредитовать в Гельсингфорсе российского представителя. Позже было создано Временное дипломатическое представительство с Д.Д.Гриммом во главе.

В Латвии консульство под руководством В.А.Преснякова было создано в 1919 по инициативе Н.Н.Юденича[83]. Однако летом 1920 местные власти настояли на его закрытии. Это серьезно обеспокоило новое руководство дипломатического ведомства. В начале августа Гирс предложил Гулькевичу взяться за организацию русского консульского представительства в Риге и Ревеле[84]. Тогда же был решен вопрос о представительстве белой России в Литве – туда выехал, впрочем, без титула дипломатического агента, сын П.Б.Струве – Алексей Петрович[85].

Кроме того, перед российскими дипломатами стояла задача восстановления отношений с бывшими неприятельскими державами или государственными новообразованиями, выделившимися из них по решениям Версальского конгресса.

Еще в ноябре 1918, следуя указаниям, поступившим из Омска, Маклаков поднимает вопрос об обмене дипломатическими представительствами между белой Россией и Чехословакией. Правительство молодого демократического государства отнеслось к этому вопросу с осторожностью.

В фонде внутренней переписки архива МИДа Чешской республики сохранилось два варианта ответов на письмо Маклакова, датированные 5 и 21 ноября, подписанных министром Эдуардом Бенешем[86]. В первом из них он предлагал отложить решение вопроса до официального признания Прагой правительства Колчака. Последнее, однако, было возможно лишь после признания «верховного правителя российского государства» ведущими державами Антанты. Видимо, сочтя такой ответ слишком жестким, во втором варианте ноты руководитель чешской дипломатии выразил готовность принять русского представителя неофициально, до момента, когда признание русского правительства станет фактом.

Правительство Колчака в марте 1919 назначило В.Г.Жуковского чрезвычайным посланником и полномочным министром в Чехословакию[87]. По данным Михайловского, в качестве претендента на пост посланника в Праге Парижем рассматривалась кандидатура Б.В.Са-винкова[88]. Однако когда летом следующего года вопрос перешел в практическую плоскость, в Прагу выехала миссия во главе с В.Т.Рафальским в качестве консула и временного поверенного в делах[89].

Ставшая для Сазонова политическим кредо его верность союзникам по Первой мировой войне не допускала возможности восстановления дипломатических отношений с бывшими неприятельскими странами даже после ее окончания. Поэтому ни при правлении Колчака, ни в кратковременное правление Деникина к этому не были предприняты необходимые шаги. Это будет сделано позже, в 1920, когда назначенный главнокомандующим барон П.Н.Врангель поставит задачу скорейшего восстановления отношений с «бывшими неприятельскими странами».

Исключенная из Севрского мирного трактата Антанты с Османской империей, Россия не могла допустить ущемления прав ее подданных, которые ко времени врангелевского правления наводнили Константинополь. Поэтому летом 1920 была предпринята попытка установить дипломатические отношения с турецким правительством. Порта уклонилась от официального признания крымского правительства. Правда, как пишет Михайловский, «великий визирь согласился признать за нашей фактически существующей миссией все дипломатические права и привилегии…», а за русскими людьми – «права, признанные за остальными европейцами»[90].

Позже, уже осенью 1920, немецкие промышленные круги (группа Вагнера) в поисках концессий инициировали вопрос об установлении официальных отношений между Германией и правительством Врангеля. Главнокомандующий проявил личную заинтересованность в открытии дипломатических представительств в Германии и Австрии, причем в случае невозможности установления официальных отношений приемлемым считался и «принцип официозного представительства». Правительство считало эту проблему настолько важной, что от ее рассмотрения не отвлекали даже военные действия. 14 октября Главнокомандующий «приказал подтвердить о настоятельности урегулировать» этот вопрос, а 5 ноября председатель Совета начальников управлений А.В.Кривошеин подчеркивал «настоятельную необходимость» его разрешения[91].

Одновременно с инициативой установления дипломатических отношений выступило правительство Венгрии, предложив даже финансировать представительство, которое было бы аккредитовано в Будапеште. Управление внешних сношений внимательно изучило этот вопрос, был сделан запрос хорошо разбиравшемуся в обстановке в регионе В.Н.Штрандтману. Последний рекомендовал придать миссии ограниченный характер военного представительства и не советовал использовать для ее финансирования средства местного правительства. Интересно, что обсуждение вопроса велось накануне падения Крыма, а назначение в Будапешт в качестве военного агента полковник Генерального штаба фон Лампе получил уже в Константинополе в январе 1921. Позже там все же будет создано и дипломатическое представительство под руководством князя П.Волконского[92] .

В годы Гражданской войны дипломатическое ведомство доказало свою прочность, а его сотрудники верность долгу. Заграничный корпус приобрел некоторую самостоятельность и самодостаточность, но и он не был изолирован от жизни и не мог не испытать на себе воздействия эпохи.

Была нарушена вертикаль власти и строгая субординация, присущая дореволюционному ведомству. Это объяснялось многими причинами. И тем, что центральные органы структуры были в значительной степени парализованы вмешательством в профессиональную деятельность «общественного» элемента, и самой революционной эпохой.

В России, как мы уже отмечали выше, существовало не одно, а целый ряд правительств. По мере своего оформления они стремились выйти на международную арену и в качестве посредников должны были использовать дипломатические представительства. Последние оказались в сложной ситуации – они ревниво относились к своему статусу общерусского представительства. Выход был найден в решении поддерживать сношения и оказывать поддержку всем антибольшевистским силам в России. На протяжении Гражданской войны миссии проводили политику адмирала Колчака, генерала Деникина, чаще всего получая распоряжения через парижский центр, а также непосредственно сносясь с главой Северного правительства генералом Миллером и главнокомандующим Северо-Западным фронтом гененералом Юденичем, поручения которых выполняли. Таким образом, формально существовавшая вертикаль разрушалась непосредственными отношениями представительств с правительствами.

Кроме того, обстановка Гражданской войны требовала оперативности решений, однако необходимые для этого технические средства, в первую очередь средства связи, отсутствовали или были недостаточны. Это привело к неофициальному формированию региональных групп представительств, ориентировавшихся в своей деятельности в большей мере на связь с тем антибольшевистским режимом, который был ближе территориально расположен, а также выделению внутри них своего рода «старших» миссий. На севере Европы такую роль играло посольство в Стокгольме, в Балканских странах – миссия в Белграде.

Эту тенденцию ощутило и официально закрепило в 1920 врангелевское руководство, выделив Ближний Восток и Балканский полуостров в особый регион. Роль «старшего» представительства при этом была отдана посольству в Турции, руководителем которого с чрезвычайными полномочиями стал фактически возглавлявший на протяжении двух последних лет Управление внешних сношений Юга России в ранге товарища министра иностранных дел А.А.Нератов. Ему были подчинены представительства в Болгарии, Сербии, Греции и Румынии[93]. Своей особой жизнью, сохраняя, безусловно, сопричастность системе и подчиненность министру, жили посольства на Дальнем Востоке.

Определенная децентрализация была допущена и в вопросе финансирования Корпуса – миссии получали средства к существованию из разных источников. Даже когда в России Белое движение было подчинено адмиралу Колчаку, правительство которого располагало золотым запасом, дипломатические представительства на Дальнем Востоке финансировались за счет боксерских контрибуций[94], причитавшихся русскому правительству; миссия в Софии пользовалась средствами, которые в 1919 выплатило правительство Болгарии в качестве оккупационного фонда (всего 400 тыс. левов)[95]; представительства в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (СХС) и в Греции – кредитом, предоставленным местными правительствами[96]. И, наконец, посольство в Вашингтоне не знало нужды в связи со своевременным переводом послом Бахметевым русских кредитов на свой личный счет.

 

Кризис начала 1920 года

В начале 1920 вместе со всем Белым движением внешнеполитическое ведомство переживает кризис, вызванный неудачами на фронтах Гражданской войны. Анонимный автор, аналитическая записка которого сохранилась в фонде К.Н.Гулькевича, следующим образом описывал положение дел:

Политическое совещание в Париже (Сазонов, Маклаков, Львов) не пользуется никаким влиянием. Никакой определенной политики у них нет. Сейчас обнаруживают полную растерянность, недостаток понимания – что делать дальше. Никаких директив другим представителям не дают. Ввиду последних событий, за недостатком средств предполагается сокращение представителей за границей.[97]

В январе 1920 деньги на содержание миссий не поступали. Уже тогда возник вопрос: «будут ли они <миссии> сохранены? Или ликвидированы»?[98]

Военно-политическое положение Белого движения, с конца 1919 терпевшего поражение за поражением, действительно становилось критическим. В декабре 1919 развалился Северо-Западный фронт; в феврале 1920 года эвакуировалась Северная армия генерала Миллера; с ноября 1919 военные неудачи преследовали адмирала Колчака; в январе – марте 1920 откатывается к северному побережью Черного моря армия генерала Деникина. Однако, как ни удивительно, эти события не вызвали паники в руководстве ведомством.

Ослабление позиций правительства Колчака после его переезда в Иркутск позволило Бахметеву выступить с идеей принципиального пересмотра вопроса об управлении внешними сношениями движения. Отмечая, что кругозор Сибири вообще «крайне узок» и что прошли времена, когда Омск мог диктовать свою волю, он считал, что «время приспело, когда необходимо С.Д.Сазонову, как министру иностранных дел, громко сказать свое слово и узурпировать власть»[99]. При этом он предлагал перенести центр управления иностранной политикой в Париж.

Сам министр в Париже проявляет удивительное хладнокровие, борясь за сохранность системы, явно не допуская возможности сворачивания ее деятельности даже в случае поражения антибольшевистского движения внутри России. В январе – феврале 1920 он проводит серию перемещений, новых назначений внутри Корпуса, вызывая этим удивление части своих соратников. Он по-прежнему жестко настаивает на сохранении дисциплины внутри Корпуса и подчинении представительств единому центру[100]. Доступные в настоящее время документы не дают, к сожалению, ответа на вопрос – из каких источников он черпал поддержку, что давало ему основание надеяться на возможность сохранения системы, даже если последняя видимость существования антибольшевистского правительства в России исчезнет.

Тем не менее не считаться вовсе с ситуацией в России он, безусловно, не мог. Ограниченность оставшихся за границей средств и возникшая необходимость чрезвычайных расходов на содержание беженцев, ставшая очевидной невозможность «рассчитывать на скорое пополнение их <средств> из России, при несокращающихся запросах всякого рода заграничных представительств, заставили распорядителя средствами Белого движения К.Е. фон Замена обратиться к сохранявшей еще некоторое значение Делегации с просьбой принять на себя ответственность за расходование средств. Приняв на себя эту функцию, Делегация осознала необходимость провести сокращения во всех заграничных учреждениях, в том числе и по Министерству Иностранных Дел»[101].

Сазонов вдвое сократил свое жалованье, а вопрос о сокращении расходов по министерству передал на рассмотрение специальной комиссии, главную роль в которой играл барон Нольде[102]. В преамбуле циркуляра от 28 января 1920 говорится о том, что изучались две возможности осуществить поставленную задачу: «…уменьшением окладов, и без того не соответствующих условиям теперешней жизни, при сохранении существующего личного состава заграничных учреждений, который при этом не мог бы искать дополнительного заработка на стороне, или же, наоборот, сокращением личного состава, при сохранении существующих окладов, за исключением посольского и посланниковского, каковая мера дала бы возможность временно освобожденным от своих обязанностей служащим озаботиться приисканием себе иных источников существования»[103].

При обсуждении данного вопроса Делегация остановилась на втором решении, т. е. на сокращении штатов. Путь этот был и тяжел, и чрезвычайно болезненен. Без ошибок, перекосов здесь обойтись было сложно, так же как и без разочарований, обид и закулисных интриг. Михайловский, описывая этот процесс, рисует не слишком привлекательную картину: «…находившиеся в Париже чиновники всячески старались сократить штаты дипломатического ведомства вне Парижа, чтобы как можно больше мест оставить за собой в центральном управлении»[104]. Вторя ему, Маклаков в письме Бахметеву 12 марта 1920 показывает, как под флагом сокращения расходов было необоснованно повышено содержание персоналу парижских учреждений[105]. Все же анализ циркуляра министерства от 28 января 1920 показывает, что главная ставка была сделана на сохранение репрезентативности Заграничного корпуса. Согласно принятому решению отпускались средства:

…на содержание в Париже, Лондоне, Вашингтоне, Токио и Риме Посольств в составе Посла, Советника, одного Первого Секретаря и двух Вторых Секретарей (в Риме и Токио один Второй Секретарь, в Париже, сверх того, два помощника Секретаря) с вознаграждением Посла в размере 250 фунтов стерлингов в месяц, а остальных чинов в размере, установленном действующим законом; – на содержание Миссий в Тегеране и Пекине в составе Посланника, Первого Секретаря, Второго Секретаря, Первого Драгомана и Второго Драгомана, Миссии в Стокгольме в составе Посланника, Советника (командирован в Финляндию), 1-го Секретаря, 2-го Секретаря, Миссий в Белграде, Бухаресте и Афинах в составе Посланника, 1-го Секретаря и 2-го Секретаря, в Берлине и Брюсселе, в составе Посланника и Первого Секретаря, при Ватикане, в составе Посланника, с вознаграждением Посланников в размере 125 фунтов стерлингов в месяц, а Посланника в Ватикане – 100 фунтов стерлингов и остальных чинов в размере, установленном действующими законами; – на содержание Поверенных в делах в Мадриде, Гааге, Каире, Праге, Христиании, Копенгагене и Цетинье в размере, установленном законом; – на содержание временных поверенных в Турции, Берлине, Данциге, Софии и Варшаве, согласно действующим временным штатам.[106]

Также отпускались средства на содержание консульских установлений, числом не более четырех, в Китае и Персии, не более трех – во Франции, Англии, Соединенных Штатах и Японии, не более двух – в Италии, Норвегии, Румынии и Сербии и не более одного – в остальных странах, в которых существовало российское консульское представительство, согласно штатам, установленным законом.

Проведенное сокращение штатов стало, судя по всему, последней акцией, предпринятой Сазоновым в качестве министра иностранных дел правительства Юга России. Принявший руководство Белым движением барон Врангель сменил министра иностранных дел. Время его правления характеризовалось сложными отношениями между «центром» и Заграничным корпусом.

 

Эпоха Врангеля 

В апреле 1920 А.И.Деникин передал руководство Белым движением на Юге России барону П.Н.Врангелю. Последний возглавил правительство, которое не могло претендовать на всероссийское значение в связи с незначительностью его территориальной базы и сравнительной малочисленностью вооруженных сил.

Русские политические круги к известию о создании в России нового правительства отнеслись весьма сдержанно. Мало кто из запрошенных Врангелем видных деятелей решился приобщиться к «крымской авантюре»[107]. Созванные в Париже совещания рассматривали вопрос о том, на каком основании и в какой степени подчиняться новому правительству или не признавать его вовсе[108]. В дипломатическом ведомстве такая постановка вопроса отозвалась стремлением «сплотиться и оградить свои труды от вторжения в них посторонних и малокомпетентных (курсив мой. – Е.М.) элементов»[109].

Между тем Врангель, придя к власти, сразу сменил руководство Управления иностранных дел (в документах эпохи его называли и Управлением иностранных сношений. Е.М). Продолжая кадровую политику Временного правительства, главой дипломатического ведомства он назначил П.Б.Струве[110]. Крупная фигура ученого экономиста и известного русского политика ему понадобилась для «достижения согласования наших взглядов с видами Союзных Держав и склонения их к оказанию Вооруженным силам Юга России реальной поддержки»[111]. Однако помощником нового руководителя Управления иностранных дел в Севастополе был назначен карьерный дипломат, пользовавшийся большим уважением в ведомстве, – князь Г.Н.Трубецкой. Маклаков сменил Сазонова в качестве представителя при мирной конференции[112].

14 апреля 1920 Струве телеграфировал в Париж, что он принял руководство внешними сношениями правительства Врангеля, с просьбой «оповестить» об этом глав представительств. Однако парижское руководство этого не сделало, взяв паузу. В ведомстве это отозвалось определенным замешательством. 26 мая Карташов из Финляндии запрашивал Гулькевича: «Правда ли, что ушел в отставку С.Д.Сазонов? Кто на место его и кто вообще теперь наше начальство?»[113]

Стараясь не дать разгореться намечавшемуся конфликту и навести мосты между Заграничным корпусом и новым правительством, находившийся в Париже опытный политик А.В.Кривошеин, назначенный в апреле 1920 помощником правителя Врангеля, а затем председателем Совета начальников управлений, рекомендовал «воздержаться от всяких перемен <в> составе представительства [особенно в Париже] (зачеркнуто в рукописном оригинале телеграммы. – Е.М.). Нахожу также крайне желательным, – писал Кривошеин, – разъяснить миссиям, что новое правительство преследует прежние задачи»[114]. Врангель, со своей стороны, посчитал необходимым в письме Маклакову разъяснить, что Струве, помимо решения чисто политических проблем, должен «войти в контакт с русскими государственными и общественными деятелями, находящимися в настоящее время в Париже, и организовать Русское Представительство за границей на твердых и определенных началах, как равно и руководство деятельностью наших дипломатических представителей за границей»[115].

В Париже в это время появляется идея выдвижения собственного главы дипломатического ведомства, что само по себе свидетельствует о колоссальном сдвиге в сознании людей, всю жизнь служивших бюрократической системе государства. Самодостаточность и относительная независимость, начавшие складываться после Октябрьской революции и формировавшиеся на протяжении Гражданской войны в России, видимо, вполне оформилась к этому моменту и была осознана руководством внешнеполитического ведомства. Несколькими месяцами позже Гирс охарактеризует его как технический аппарат, который можно поставить «в распоряжение организаций и лиц как отечественных, так и чужеземных (курсив мой. – Е.М.), преследующих однородные с нами цели»[116]. Сразу надо оговориться, что это не означало отрыва от национальной идеи, от решения государственных задач, проблем антибольшевистского движения. По сути, дипломаты стремились оградить свой аппарат от развала и отстаивали свое право выбирать союзников в борьбе за возрождение России.

 Сохраняя традиции ведомства и стараясь избежать всяких прений по поводу кандидатуры его главы, парижские «нотабли» решили избрать не личностно-качественный, а формально-должностной принцип выдвижения. «Все служащие дипломатического ведомства искали кого-либо, чей авторитет мог бы быть основан на объективных данных – старшинстве назначения, положении посла и других обстоятельствах», – писал по этому поводу непосредственно наблюдавший этот процесс Михайловский[117]. На тот момент – начало 1920 – ранг посла в «старой» структуре имели: В.А.Маклаков (Франция), хотя он и не успел вручить верительные грамоты Временного правительства до октябрьского переворота, М.Н.Гирс (Италия), Б.А.Бахметев (США), В.Н.Крупенский (Япония), М.А.Стахович (Испания). Старейшим из них был Гирс, на нем и остановился выбор. На первый взгляд, такой поворот событий мог показаться не слишком удачным. Популярностью среди коллег дипломат не пользовался.

Михаил Николаевич Гирс – старший сын министра иностранных дел (1882–1895) Николая Карловича Гирса – в течение семи лет фактически являлся личным секретарем своего отца и до тонкостей знал все тайны министерства. В дальнейшем, поработав в Америке, на Дальнем и Ближнем Востоке, в Европе, он приобрел богатый дипломатический опыт. Он был на очень хорошем счету в качестве дипломатического агента, и его исполнительность почиталась образцовой, но и в возрасте далеко за 60 лет он оставался пунктуальным исполнителем министерских инструкций и ничего самостоятельного за всю жизнь не сделал. Во всем, что касалось форм дипломатического общения и приемов работы, он был безупречным дипломатом старой школы. Гирс никогда ранее не претендовал на пост министра, да его и не прочили на эту должность, так как знали его несамостоятельность. Политические симпатии его были не ясны[118].

Михайловский, кроме того, в качестве одной из версий назначения Гирса, называет договоренность, существовавшую между Гирсом и Сазоновым, по которой он должен был в случае падения правительства Врангеля передать власть Сазонову. Впрочем, даже если и так, этому плану не суждено было осуществиться.

Итак, прибывшему в Париж П.Б.Струве парижское руководство консолидированно выставило ряд условий. В изложении Михайловского они выглядят следующим образом: министр лишался права самостоятельного назначения на заграничные должности и увольнения чинов дипломатического ведомства без одобрения Гирса как старейшины русского дипломатического корпуса; все важные политические акты, если они составлялись в Париже, должны были быть предварительно просмотрены, а в некоторых случаях и подписаны обоими руководителями[119].

Не будучи уверенным в конечной победе Врангеля, стремясь, с одной стороны, сберечь дипломатическое ведомство и, с другой, возможно скорее и без потерь поставить его на службу новому русскому правительству, Струве принял эти условия и честно придерживался их впоследствии[120]. Таким образом, родился компромисс, в результате которого он был признан «министром», а Гирс 28 мая 1920 известил представительства, что по поручению Струве принял на себя согласование деятельности российского дипломатического представительства за границей с деятельностью Управления иностранных сношений при Главнокомандующем Вооруженными силами Юга России[121].

 Итак, бывший в течение года министром иностранных дел Белого движения, Сазонов окончательно получил отставку. В связи с этим 27 мая 1920 он обратился к подведомственным ему учреждениям с телеграммой №709:

По просьбе Генерала Деникина и Адмирала Колчака я с начала 1919 года в качестве Министра Иностранных Дел объединял деятельность наших заграничных учреждений соответственно целям воссоздания единой великой России, к которым мы единодушно стремились. После сложения с себя власти Деникиным считаю нужным со своей стороны сложить с себя обязанности, которые я нес за истекший год. Выражая всем чинам ведомства Иностранных Дел сердечную благодарность за их сотрудничество <…> от души желаю моим сослуживцам еще принести посильную помощь России, в возрождение которой я непоколебимо верю.[122]

В деле отложились также ответы послов бывшему министру. Обращает на себя внимание, что далеко не все руководители «старых» представительств сочли необходимым выразить сожаления по поводу его отставки[123]. Среди тех, кто это сделал, были: Пустошкин (Гаага), Бахметев (Вашингтон), Демидов (Афины), Нератов (Константинополь), Петряв (София)[124].

Врангель не нашел возможным или необходимым оспорить отставку Сазонова. Однако подтверждение им полномочий Гирса несет на себе отпечаток его отношения к происшедшему. Он согласился рассматривать это назначение как поручение, возложенное на старейшину представительства начальником Управления иностранных дел[125]. Таким образом была создана сложная система управления внешними сношениями врангелевского правительства. В освещении Гирса она выглядела следующим образом: «Струве во главе Управления Иностранных сношений при Главнокомандующем. Нератов ведает объединением представительств на Балканах. Моя задача – объединение и согласование деятельности наших представителей с деятельностью Управления»[126].

Заграничный корпус признал новое руководство. Главы представительств Петряв (София), Боткин (Берлин), Крупенский (Токио), Нелидов (Брюссель), Демидов (Афины), Бахметев (Вашингтон), Нератов (Константинополь), Пустошкин (Гаага), Розен (Христиания) отозвались приветственными телеграммами на имя М.Н.Гирса. Мейендорф (Копенгаген), Беляев (Тегеран), Штрандтман (Белград), Персиани (советник посольства в Италии) ограничились уведомлением о получении этого известия в телеграмме №718[127]. 

Изменение принципа руководства ведомством, а также слабость центрального аппарата в Севастополе, где из опытных дипломатов работали лишь князь Трубецкой и Б.А.Татищев[128], привели к серьезному смещению центра тяжести в управлении Корпусом в пользу Парижа. В новых условиях, сообщая А.А.Нератову об одобрении общих принципов задуманной им реорганизации представительства в Константинополе, и. о. начальника Управления иностранных дел в Севастополе князь Трубецкой прямо советует ему «снестись с Парижем», прося лишь уведомить о результатах[129].

Правительство Врангеля впервые за время Гражданской войны всерьез занялось реформированием заграничного представительства. Особое место в его концепции уделялось Ближнему Востоку, который уже в апреле 1920 специальными распоряжениями Главнокомандующего выделяется в качестве отдельного, особого региона. Сюда направляются с чрезвычайными полномочиями два ответственных и влиятельных в правительственных кругах Юга России деятеля. Фактически возглавлявший на протяжении двух последних лет Управление иностранных дел Юга России (в ранге товарища министра иностранных дел) А.А.Нератов выехал в Константинополь в качестве «главного руководителя внешней политики России в Турции и на Балканском полуострове» – в ранге посланника. Ему были подчинены представительства в Болгарии, Сербии, Греции и Румынии[130]. Военным представителем с такими же, как у Нератова, полномочиями старшинства над военными агентами в Балканских государствах и странным с точки зрения дипломатической практики титулом «представителя Главнокомандующего русской армией» (соответствовавшим в то время рангу посла) был назначен генерал-лейтенант А.С.Лукомский.

Таким образом, была создана запутанная ситуация соподчинения дипломатического и военного представительств в Константинополе, допускавшая претензии военного агента на старшинство над посланником. Осознав ненормальность сложившейся ситуации, правительство сделало попытку разграничить компетенции двух представительств и вернуть их к обычной практике.

В инструкции генерал-лейтенанту Лукомскому делался акцент на то, что «Дипломатическое Представительство в Константинополе поставлено, в формальном отношении, независимо от Представительства союзников. Военное Представительство состоит при Союзном командовании»[131]. Поэтому вопросы внешнеполитического характера должны были остаться в рамках компетенции дипломатического представительства, а в круг функциональных обязанностей военного – входили не только собственно военно-морские вопросы и вопросы снабжения, но и все, «что касается беженцев, эвакуации и проч.». Однако в инструкции особо подчеркивалась необходимость при обсуждении этих проблем с правительствами, не участвующими в оккупации Константинополя, согласовывать действиями «между Военным и Дипломатическим Представителями нашими в Константинополе»[132].

Тем не менее избежать трений между двумя представителями не удалось. Приходится признать, что созданная таким образом неловкая ситуация подрывала престиж Крымского правительства в глазах аккредитованных в Константинополе дипломатов зарубежных стран и явилась почвой для постоянной борьбы честолюбий в русском представительстве.

В июле 1920, после зарубежной поездки П.Б.Струве, в ходе которой он смог получить представление о положении дел с русскими заграничными учреждениями за границей, было выработано «Временное постановление о заграничном представительстве Главного командования Вооруженными силами на Юге России» и «Временные положения об отдельных учреждениях Русского заграничного представительства (за исключением Ближнего Востока)».

Недовольство правительства вызывали: 1) разрозненность существующих организаций, 2) известная оторванность и отстраненность их от жизненных интересов на Юге России и 3) связанный с двумя предшествующими причинами непроизводительный характер части расходов[133].

 Сразу оговоримся, что пока преобразования коснулись не дипломатического корпуса, а разросшегося за время Гражданской войны конгломерата военных, снабженческих, финансовых и тому подобных представительств, которые различные белые правительства посылали за рубеж. Для наведения порядка во всем их многообразии «Временным постановлением» были созданы должности главноуполномоченных по делам военно-морским и финансово-экономическим, определен штат их аппарата и сметы, в рамках которых они могли содержать и свой аппарат, и агентуры на местах. В разделе «Основные положения» этого документа настойчиво проводилась мысль о необходимости согласования всех контактов с «иностранными правительствами по делам и вопросам, имеющим политическое значение <…> с главою местного Российского Дипломатического установления» и подчинении всего представительства Главного командования Вооруженными силами Юга России старшему дипломатическому представителю России, «которому общие указания Главнокомандующего сообщаются начальником Управления Иностранных Сношений»[134].

Таким образом, была осуществлена попытка устранить расплодившиеся учреждения, которые зачастую были не чем иным, как синекурами, и подчинить все заграничное представительство единому руководству, осуществлению общей цели. Текст документа показывает также, что Струве выполнял достигнутые в Париже договоренности.

Однако следующая попытка экономии средств врангелевским правительством показала, насколько основательны были опасения на его счет в среде дипломатического корпуса. В самом конце своего существования это правительство разработало проект нового бюджета Заграничного корпуса, в результате осуществления которого должны были закрыться консульства и миссии в 13 странах. «Владея Таврической губернией, браться управлять всем нашим заграничным дипломатическим корпусом!» – восклицал по этому поводу Михайловский[135].

Тем не менее врангелевская внешняя политика была достаточно успешна. Во-первых, удалось добиться крупного успеха – признания севастопольского правительства Францией; во-вторых, многое, как мы видели выше, было сделано для восстановления официальных отношений со странами-противниками России в Первой мировой войне.

Управление иностранных сношений эвакуировалось из Крыма вместе с армией барона Врангеля «благополучно, но в крайне тяжелых условиях», вывезя шифры и полный свод телеграмм[136]. В Константинополе Главнокомандующий осуществил последнюю реорганизацию управления, временно передав заведование этой отраслью Б.А.Татищеву[137] (директор канцелярии министра «старого министер-ства», во время Гражданской войны он был помощником А.А.Нератова по дипломатической канцелярии).

 Личный состав Управления был распущен, за исключением Кесселя и Алешина, которые остались при штабе Врангеля[138].

 

Совет послов Русского Зарубежья

Поражение Русской армии барона Врангеля, означавшее окончание Гражданской войны, и эвакуация Крыма – потеря Белым движением последнего клочка русской территории, а вместе с ним и государственности, должны были положить конец и его дипломатическому представительству. Однако вынужденно покинувшие Родину приверженцы «старой» России ушли побежденными в военном отношении, но не покоренными и не смирившимися. «Они не собирались складывать оружие, не хотели растворяться в окружающей среде, не были готовы отказаться от своей веры, культуры, языка. Они стремились воссоздать за рубежом основные общественные и даже государственные институты дореволюционной России»[139]. И в дальнейшем, на протяжении всего межвоенного периода «эмигранты воспринимали себя как представителей единого общества, а Русское Зарубежье — как свою страну. Они стремились жить так, словно эмиграция в культурном и философском плане олицетворяла собой всю Россию»[140].

В связи с особо ожесточенной политической борьбой в России, дисперсностью политического спектра антибольшевистских сил русской эмиграции не удалось создать за рубежом правительства, хотя такая задача в начале 1920-х ставилась представителями разных лагерей. Между тем борьба в понимании тех, кто оказался за пределами России, не была окончена, ее продолжение требовало существования некоего центра, который мог бы представлять эмигрантское сообщество на международной арене, а огромные массы лишенных Родины и привычных условий жизни людей нуждались в помощи, защите.

Понимание того, что представительства в разных странах необходимо сохранить, даже если будет потерян последний кусок русской земли, пришло к парижскому руководству дипломатического ведомства, по-видимому, уже в начале 1920 – в период первых массовых эвакуаций. Восьмимесячная отчаянная борьба Русской армии под командованием барона Врангеля предоставила время, необходимое, чтобы утвердиться в этом намерении. Михайловский сообщает в этой связи, что в разгар побед крымской армии он получил от Нератова распоряжение «составить подробный мемуар на тему об организации дипломатического и консульского представительств на случай исчезновения врангелевского правительства…»[141].

 В июне 1920 в связи с назначением советского представителя в Тегеран Гирс по соглашению со Струве не советовал «торопиться <так!> закрытием миссии даже в случае прибытия в Тегеран большевистского представителя…»[142]. Осуществление этого замысла выпало на долю старейшины дипломатического корпуса Михаила Николаевича Гирса. Потомственный «карьерный» дипломат, плоть от плоти ведомства, он как никто другой понимал необходимость в тех сложнейших условиях сохранить представительство. Участия Струве в этом деле не заметно, чуть позже он, похоже, совсем отошел от дел ведомства, возвратясь к научной деятельности. В недавно опубликованной переписке того же периода двух видных представителей дипломатического корпуса – назначенцев Временного правительства Маклакова и Бахметева – эта тема также не затрагиваются.

Действия Гирса в ноябре 1920 и в последующие месяцы, напротив, целиком посвящены одной цели. Получив известие об оставлении Крыма войсками барона Врангеля, он немедленно обращается к главам представительств в Вашингтоне, Токио (с передачей в Пекин), Стокгольме с просьбой: «Несмотря на совершившиеся события <…> продолжать работу на прежних основаниях»[143]. И в дальнейшем он настаивал на том, что, «пока есть возможность работать, необходимо не пренебрегать никакими средствами»[144]. Возможность сохранения дипкорпуса и дипломатического статуса его представительств в странах он связывал с надеждой на то, что мир в ближайшем будущем не признает Советскую Россию. Допустить, что «систему» удастся сохранить и после такого признания, тогда не мог
никто.

В выработке общей платформы дальнейшего существования «заграничного представительства» Гирс стремился опереться на опыт, приобретенный во время Гражданской войны. В январе 1921 он писал:

В историческом развитии антибольшевистского движения роль эта (дипломатического ведомства. – Е.М.) сводилась к простой формуле: быть представителями последнего русского законного признанного державами правительства, помогая всемерно тем лицам, группам лиц, союзам, обществам, государственным ячейкам и образованиям, которые вступали в борьбу с большевистскими захватчиками. Но это, однако, не означало, что, служа названным организациям, как, например, правительствам адмирала Колчака, генерала Деникина и барона Врангеля, мы тем самым отождествляли себя с ними, признавая себя их представителями и всецело связывая нашу участь с их судьбою. Наоборот, мы всегда оставались независимыми и искали оградить <так!> собственную самостоятельность и свободу суждения выбора и действий.[145]

Задачи Заграничного корпуса в будущем, в представлении Гирса, распадались на две главные составляющие – политическую и гуманитарную. В письме к Штрандтману в январе 1921 года он сформулировал их следующим образом: «Покуда у нас имеется хоть малейшая к тому возможность, наш долг – оставаться на местах и продолжать по мере сил бороться с Советами политически <…> далее, мы не можем бросить на произвол судьбы ни наших соотечественников, проживающих за границей, ни десятков тысяч обездоленных беженцев»[146]. В связи с этим он особо настаивал на сохранении статуса именно дипломатических, а не консульских представительств, потому что «был глубоко убежден, что консульская деятельность будет очень скоро совершенно парализована, если не будет иметь поддержки в дипломатических сношениях»[147]. Политическим кредо дипкорпуса стала, таким образом, его независимость и «надпартийность», готовность предоставить помощь и поддержку всем оказавшимся в изгнании русским людям – без различия их политических симпатий[148].

Будущее дипкорпуса Гирс видел в сохранении его представительств на местах и их «согласования и организации», т. е. системы и ее координирующего центра, так как только это, в отсутствие центральной правительственной власти, могло придать системе в целом некоторый вид легальности и обеспечить эффективную работу. Причем он особо подчеркивал, что руководство дипломатической структуры не будет претендовать на политическую власть, все попытки создать которую, как отмечалось выше, оказывались неудачными[149].

На пути сохранения русского дипломатического представительства стояли многие проблемы. Среди них главными были отсутствие для этого юридических оснований, крайняя скудость оставшихся за границей средств, необходимость сохранить кадры, убедить сотрудников представительств не покидать свои места.

Гирс целиком отдавал себе отчет в том, что «дальнейшее существование нашего Заграничного Представительства <…> находится в полной зависимости от тех средств, которые возможно было бы получить для этой цели»[150]. Поэтому сразу после получения известия об эвакуации Крыма Гирс проводит ряд необходимых мероприятий.

 Заведующий финансами и казначейской частью его канцелярии – Л.Х.Ревелиоти получает распоряжение подготовить все необходимые расчеты для выяснения вопроса о возможности продолжения финансирования ведомства в урезанном варианте. Для рассмотрения этого вопроса в первых числах декабря 1920 ожидался приезд К.Е.Замена в Париж[151]. Параллельно разрабатываются практические меры по сокращению расходов: проводится новое значительное сокращение как личного состава, так и кредитов, отпускаемых на служебные расходы представительств[152], т. е. урезается жалованье остающихся на службе[153]. Теперь это в полной мере затронуло и «центральные» учреждения. «Ныне, – пишет М.Н.Гирс в январе 1921,– аппарат этот состоит из двух технических советников <…> и канцелярии из трех лиц»[154].

Одновременно, стремясь сохранить репрезентативность системы в целом и наиболее ценные ее кадры, он ведет активную переписку с теми из дипломатов, кого знал как сильных профессионалов, кого уважал за деловые качества. С его точки зрения, уход этих людей (среди них Гулькевич, Штрандтман и др.) нанес бы непоправимый урон общему делу… Он доказывает, убеждает, просит (давать распоряжения он был уже не вправе): надо стараться сохранить представительство, надо оставаться на своем месте.

Дипломаты, к которым обратился Гирс, отнеслись к идее сохранения Корпуса после потери Белым движением последней пяди русской земли неоднозначно. Будучи профессионалами, государственниками и людьми, взращенными ведомством, свято почитавшим закон, дипломаты встали перед непростой дилеммой, утратив последний форпост на Родине.

Начиная с октября 1917, представители России отчетливо ощущали зыбкость своего положения. «Удалось ли Вам получить какой-нибудь отклик из Парижа на наш вопрос о белых представительствах теперь в Европе, наряду с распространением красных комиссий?»[155] – беспокоился еще в начале 1920 Карташов, возглавлявший в то время Русский комитет в Финляндии.

Но если до конца 1920 существовали некоторые основания для пребывания представительств в странах, то после эвакуации Крыма они исчезли совсем. Сотрудникам Заграничного корпуса, привыкшим представлять великую державу и опираться на ее высокий престиж, было невероятно сложно превратиться в лишенных тыла просителей, сохраняющих свое учреждение без должных к тому юридических оснований.

Могла ли их толкать к тому личная корысть? Со всей определенностью можно сказать, что тех, от кого зависело, жить ли «системе» дальше, – нет. Главы представительств, люди, обладавшие хорошим образованием, знавшие языки, имевшие связи в политических, финансовых, промышленных элитах стран пребывания, безусловно, могли устроить свою судьбу.

Посланник России в Швеции Гулькевич, которого Гирс особо просил остаться на службе и сохранить представительство в форме посольства, после длительных колебаний предложил следующую комбинацию: не считая лично для себя возможным возглавлять представительство, которое никого не представляет, он готов был лишить себя предложенной ему выгодной в материальном отношении должности в одном из европейских банков и «отбыть в отпуск», передав дела своему помощнику. Пока непонятно, почему это не состоялось. Посольство в Стокгольме стало одним из немногих, добровольно и в полном порядке закрытых по окончании Гражданской войны в России[156].

В целом же, как отмечал Гирс, «заграничные наши установления, рассеянные в Европе, Азии, Африке и Америке, в том числе некоторые, которым поневоле пришлось сократить до крайних пределов денежное обеспечение, горячо отозвались на мой призыв продолжать сотрудничество…»[157]. И продолжали работать еще долгие годы за скромное, все сокращавшееся жалованье даже тогда, когда вообще лишались содержания.

Завершив подготовительные работы, 8 февраля 1921 Гирс созвал в Париже Совещание послов, в котором приняли участие послы во Франции и в США, соответственно, Маклаков и Бахметев, приглашен был также неизменный министр финансов всех последних правительств России – Михаил Владимирович Бернацкий.

В итоговом документе, выработанном на этом совещании, признавалось, что «с падением Крыма прекратило свое существование последнее из фактических антибольшевистских Правительств на территории России, – а значит, – действовавшие до последнего времени за границей представительства <...> означенных правительств естественно лишились своих функций»[158]. Однако участники совещания приняли во внимание, что в случае роспуска Заграничного корпуса русская эмиграция, принявшая массовый характер, по существу, окажется беззащитна. Правда, в это время среди беженцев стали во множестве создаваться общественные организации, но систематическое оказание помощи соотечественникам в таком масштабе ни одной из них было не под силу – не было ни опыта, ни связей, ни разветвленных структур…

Заграничное представительство в начале 1920-х обладало бесспорными преимуществами перед любыми эмигрантскими новообразованиями:

1) Оно сохраняло достаточно широкую репрезентативность. На тот момент оно располагало: посольствами в Париже, Лондоне, Вашингтоне, Токио и Риме; миссиями в Тегеране, Пекине, Стокгольме, Бухаресте, Белграде, Афинах, Берлине, Брюсселе и при Ватикане; поверенные в делах России работали в Мадриде, Гааге, Каире, Праге, Христиании, Копенгагене; статус временных представительств имели учреждения в Турции, Берлине, Данциге, Софии и Варшаве, не считая консульств[159];

2) Дипкорпус за годы революционного лихолетья не растерял кадры – опытные, хорошо знающие страны пребывания, имеющие связи в правительственных кругах и пользующиеся уважением;

3) Сохранены была структура и высокая, присущая внешнеполитическому ведомству Российской империи исполнительская дисциплина.

Учитывая все это, послы пришли к выводу, что «до тех пор, пока державы отказываются признавать большевиков, – единственным органом, имеющим характер постоянности, законной преемственности и сравнительной независимости от хода событий, является Русское Дипломатическое Представительство за границей»[160]. В качестве его координирующего центра был создан Совет послов, куда вошли главы представительств. Возглавил его Гирс.

Признав в качестве первоочередной и наиважнейшей задачу спасения беженцев и понимая, что решение этой задачи в значительной степени будет зависеть от тех денежных средств, которые удастся направить на ее разрешение, Совет послов взял под свой контроль остатки русских государственных средств, сохранившиеся за границей. Для правильного, целенаправленного использования этих денег при Совете послов был создан Финансовый совет. Общность направления деятельности этих двух организаций достигалась тем, что руководство последним принял на себя Гирс, а в состав вошли председатель Земско-городского комитета князь Г.Е.Львов, М.В.Бернацкий и  В.А.Маклаков. Российские послы в Америке и Японии, а также дипломатический представитель в Великобритании во время их визитов во Францию также считались членами Совета[161].

Тогда же при Совете послов было создано и Совещание для обсуждения вопросов о правовом положении русских граждан за границей. Работа ему нашлась скоро. 14 марта 1921 было подписано англо-советское торговое соглашение. Так как подписание юридического акта с государством означает его признание «де факто», возникли опасения о возможности прекращения деятельности «старых» представительств вообще и в Лондоне в частности. Совещание, рассмотрев все возможные юридические последствия этого акта, пришло к выводу, что «нынешнее положение проживающих за границей и не признающих советской власти русских граждан заключенным соглашением не изменено и что поэтому российским представителям надлежит по-прежнему выполнять принадлежащие им по закону функции в прежней полноте и в деле сношений этих русских граждан с Англией»[162].

Приняв решение о сохранении структуры заграничного представительства и профинансировав свои учреждения, Совет послов делал все от него зависящее, чтобы придать продолжению их деятельности некий вид легальности. Циркуляр Гирса с протоколом Совещания от 8 февраля явился основой для сообщений о его решениях, сделанных послами правительствам[163], что было принято как своего рода аккредитация и сделало возможной их дальнейшую деятельность.

21 июня 1921 Гирс обратился с промеморией, разъясняющей состояние антибольшевистского представительства, к доктору Нансену. В ней, в частности, он писал: «За некоторым исключением большая часть держав сохранила при себе русские посольства, миссии и консульства в том виде, в каком они существовали при последнем законном официально признанном международным сообществом русском правительстве»[164]. Многие представительства, подчеркивал Гирс, сохранили свои позиции в дипломатических листах. К памятной записке был приложен список дипломатических и консульских учреждений в 24 странах[165].

Столь необычная снисходительность держав объясняется, на наш взгляд, следующими причинами: во-первых, она была отражением недоброжелательности по отношению к Советской России, в связи с чем правительства предпочли в очередной раз закрыть глаза на незаконность присутствия на их территориях претендующих на дипломатический статус представительств уже канувшего в Лету государства; во-вторых, официальные власти решительно не знали, что делать с резко возросшим числом русских на своей территории. С этим было связано воссоздание в 1919 миссии в Швейцарии, этим же, по-видимому, объясняется лояльность французских властей к сохранению российского консульства в Танжере (Марокко) в начале 1920[166].

После «полосы признаний» бывшие императорские учреждения должны были приспосабливаться, менять свое лицо. Преобразование это даже в Европе проходило в разные сроки и разными путями; степень сохранения учреждениями своих привилегий зависела исключительно от степени расположенности в их пользу правительства той или другой страны.

Раньше всех и наиболее дальновидно эту проблему решили англичане, создав следующую формулу в отношении находившегося в Лондоне Е.В.Саблина: Representаtive of the late Provisional Governement (Представительство последнего Временного правительства)[167].

Весной 1924, в связи с решением королевского правительства допустить на территорию Югославии советское торговое представительство, остро встал вопрос о дальнейшей судьбе российской миссии под руководством Штрандтмана. В результате доброжелательного отношения белградского правительства посланнику удалось без ущерба для сути дела решить эту проблему лишь изменением названия. Учреждение, которым он руководил, стало отныне называться «Делегацией, ведающей интересами русских беженцев в Королевстве СХС». Подведомственные миссии российские консульства в Белграде и Загребе были переименованы. Первое, соответственно, – в отдел Делегации, второе – в «Представительство Русского Делегата в Загребе». Военная и Морская миссии, прекратившие свою деятельность еще в 1922, также вошли в состав Делегации на правах отделов. Перемена официального наименования учреждения не изменила его функций. Королевское правительство признало Делегацию полноправным защитником интересов русских беженцев, оказавшихся на его территории. Более того, Декретом МИДа королевства от 12 апреля 1924 белградское правительство предоставило Делегации право выдавать всякого рода удостоверения и документы. Делегат и его помощник были внесены в список членов дипломатического корпуса[168].

Получение официального статуса представительствами во Франции было сложным, затянувшимся процессом. Возглавлявший парижское посольство Маклаков основной упор делал на признание консульств как органов, особо необходимых эмигрантам. В мае 1925 консульства были переименованы в офисы; Министерство иностранных дел разослало циркуляр, определявший их функции. Статус посольства оставался неясным. Лишь в 1930 были официально опубликованы «arrangement et accord» с докладом министра иностранных дел, «Journal officiel» сообщил о функции этих учреждений. Тогда же Маклаков, уже как председатель Центрального офиса, получил официальное письмо МИДа, которое возвратило ему формальное руководство над бывшими консульствами, включая право назначать и смещать их директоров[169].

До 1934 в дипломатическом списке Бухареста в качестве российского посланника числился С.А.Поклевский-Козелл. После признания СССР Румынией создать в этой стране особую организацию по защите интересов русских беженцев, подобную имевшейся в Югославии, оказалось невозможно. Сознавая свою ответственность, посланник принял решение остаться в стране «безвозмездным представителем оффиса Нансена и просил лишь ЛН (Лигу Наций. – Е.М.) об отпуске небольшого кредита на наем помещения и канцелярию...»[170].

Сложное и неопределенное положение занимали также действовавшие до конца 1930-х представительства в Чехословакии и Германии. Работавший в Берлине С.Д.Боткин в 1934 называл себя «неофициальным дипломатом». Миссия В.Т.Рафальского в Праге признавалась чешским правительством de facto, но не de jure.

Вообще же положение представительства, а также его действенность в той или иной стране зависели от очень многих факторов:

1) прежде всего, естественно, от количества русских беженцев;

2) от характера исторических связей конкретной страны с Российской империей и политического строя страны пребывания. Так, монархическая, исторически глубоко связанная с императорской Россией Югославия создала условия для успешной деятельности старой миссии на своей территории. Молодые же демократии, такие, например, как чехословацкая, недоверчиво относились к царским дипломатам и, имея в стране большую русскую колонию, предпочитали признавать в качестве ее организующего центра представительство Земгора, но не Совета послов. Это желание соответствовало, впрочем, и настроениям основной массы самих эмигрантов, осевших в этой стране, – они придерживались, главным образом, либерально-демократических взглядов;

3) от доминирующего политического настроения среди  эмигрантов;

4) в очень значительной степени – от личности возглавлявшего представительство дипломата, его профессионализма, неутомимости, верности идее.

Центральным учреждением для всех представительств на протяжении 1920-х – начала 1930-х оставался Совет послов, возглавлявшийся М.Н.Гирсом. Дипломаты, добровольно взявшие на себя труд сохранения представительства и осуществления его функций, продолжали деловую переписку, соблюдая присущую ведомству субординацию. Однако в 1932 Гирс скончался, и руководство Советом послов перешло к Маклакову. Последний имел собственные взгляды на судьбу этого органа. Учитывая все политические обстоятельства, он, по его собственному выражению, постарался лишить Совет послов «всякого официального значения». В связи с этим во второй половине 1930-х парижский «Оffice сentral» стал рассматриваться как координирующий центр представительств Зарубежья, которым Маклаков советовал «устроиться на самостоятельных началах, имея свои полномочия от своих правительств, а не от нас и не от Женевы (имеется в виду Лига Наций. – Е.М.[171]. Спор между двумя силами внутри дипломатической системы волею судьбы закончился не в пользу профессионалов.

*   *   *

Итак, опираясь на традиционное для ведомства служение идее русской государственности и присущее его сотрудникам чувство долга, русская дипломатия сумела в ситуации двух революций и Гражданской войны сохранить себя как эффективный институт, а позже и создать систему, позволившую с честью выполнить свою миссию по оказанию помощи и защиты очутившимся в изгнании русским людям. В самый сложный период своего существования рассеянная по разным странам русская диаспора имела возможность воспользоваться помощью, предоставляемой представительствами на местах (выдача документов, визовая поддержка, первичное расселение, поиск рабочих мест, организация жизни беженцев и их представительство перед правительствами), а также опереться на немалый потенциал созданной дипломатами структуры, пользовавшейся уважением на международном уровне. Таким образом удалось привлечь внимание общественности разных стран к проблемам русских беженцев и вынести эти проблемы на рассмотрение Лиги Наций.

Совет послов аккумулировал средства, еще остававшиеся на русских счетах за границей, сохранил их и направил на решение жизненных проблем беженцев. Он взял на себя значительную часть вопросов расселения апатридов из мест первичного концентрации, поддержку их в первое время на новых местах.

Сохранил Совет послов и определенные политические функции. Чрезвычайно беспокоил дипломатов вопрос признания Советской России, процесс, который  они всеми доступными мерами старались тормозить. Обладая в течение длительного времени скорее моральным авторитетом, чем административной властью над бывшими соотечественниками, они вырабатывали свое отношение к различным политическим проблемам, к изменяющейся ситуации в СССР, в определенной степени сдерживая экстремистские силы, наличествующие в эмиграции, и  предоставляя желающим возможность знать их концепцию и следовать ей.

Многие из представительств под разными вывесками просуществовали до начала Второй мировой войны. На два десятилетия дипломатическое ведомство Российской империи пережило государство, создавшее ее. Его сотрудники продемонстрировали миру удивительное, вызывающее уважение чувство долга и тот созидательный потенциал, который был заложен в них еще в императорском Министерстве иностранных дел.

 

Примечание: статья была напечатана:  Диаспора. Вып. VI. Париж-Санкт-Петербург, 2004. C. 89-134.

 

Существуют более ранние работы Е.М.Мироновой на эту же тему:

  1. Миссия и Колония (роль русской миссии в Белграде в организации и функционировании русской колонии в Королевстве Сербов-Хорватов-Словенцев). //Сборник научных статей «Ежегодная конференция православного Свято-Тихоновского Института». Москва, 1999.

  2.Дипломатическая система Русского Зарубежья. Тезисы. //Abstract. VI World Congress for Central and East European Studies. Tampere. Finland. Helsinki, 2000. P. 289.  

 3. Русская миссия в Белграде 1917-1940. // «Россия в ХIII - XX веках. Страницы истории». М., 2000. C. 216-232.

  4. Дипломатическая система Русского Зарубежья и проблема выживания эмигрантских колоний. //Сборник статей «Национальные диаспоры в России и за рубежом в XIX-XX вв.», М., 2001. С. 123-137.

  5. Дипломатия белой России: От Императорского МИДа к Совету Послов русского Зарубежья. //Rossica. V-VI (2000-2001), Прага. С. 119-142.

 6. Дипломатическая поддержка формирования колонии русских беженцев в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев. //«Русский исход». СПб, 2003. С. 201-245.  



[1] См.: Русский дипломат А.Савинский // Международная жизнь. 1993. №2. С.156.

[2] Михайловский Г.Н. Записки: Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1920: В 2 кн. М., 1993. Кн.1. С.5.

[3] Там же. С.250.

[4]  Там же. С.256.

[5] См.: Михайловский Г.Н. Записки… Кн.1. С.293.

[6] Там же. С.295.

[7] См.: «Совершенно лично и доверительно!»: Б.А.Бахметев – В.А.Маклаков: Переписка. 1919–1951 / Ред., вступит. ст., коммент. О.В.Будницкого: В 3 т. Т.1. М.; Стэнфорд, 2001. С.31-35; Михайловский Г.Н. Записки… Кн.1. С.194-195.

[8] См.: Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Фонд Департамента личного состава и хозяйственных дел. Формулярные списки. Оп.464. Д.2993.

[9] См.: ГАРФ. Ф.5881. Оп.1. Д.34. Л.5.

[10] См.: Государственный архив Швеции. UD. 1902. Vol.995. №52.

[11] См.: Ibid. №52, 54-56, 58-60.

[12] См.: «Чему свидетели мы были…»: Переписка бывших царских дипломатов: В 2 кн. М., 1998. Кн.2. С.393.

[13] См.: Набоков К.Д. Испытания дипломата. Стокгольм, 1921. С.62-63.

[14] См.: Игнатьев А.А. Пятьдесят лет в строю. М., 1989. Т.2, кн.4. С.18-20.

[15] См.: Михайловский Г.Н. Записки… Кн.1. С.246-247.

[16] Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.41.

[17] См.: Там же. С.9-11; «Чему свидетели мы были…». Кн.2. С.383.

[18] См.: ГАРФ. Ф.1003. Рулон 86: Переписка В.А.Маклакова и М.Н.Гирса; Ф.6851. Оп.1. Д.3.

[19] «Чему свидетели мы были…». Кн.2. С.384, 386.

[20] «Чему свидетели мы были…». Кн.2. С.387.

[21] Там же.

[22] Там же. С.385, 387, 391.

[23] См.: Tongour N. Diplomacy in Exile: Russian Émigrés in Paris, 1918–1925: Ph. D. Dissertation. Stanford University, 1979. Р.37-39; см также: «Совершенно лично и доверительно!»… Т.1. С.46-47.

[24] См.: «Чему свидетели мы были…». Кн.2. С.388.

[25] Там же.

[26] Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.123.

[27] «Чему свидетели мы были…». Кн.2. С.389-390.

[28] В 1918 А.Ф.Трепов сформировал в Финляндии беспартийное правитель-ство (барон М.А.Таубе – министр иностранных дел, Л.Ф.Давыдов – министр финансов и др.). См.: Смолин А.В. Белое движение на Северо-Западе России. СПб., 1999. С.65.

[29] См.: Деникин А.И. Национальная диктатура и ее политика // Деникин, Юденич, Врангель. М., 1991. С.44.

[30] Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.325

[31] ГАРФ. Ф.6851. Оп.1. Д.3.

[32]  Протоколы допроса адмирала А.В.Колчака Чрезвычайной следственной комиссией в Иркутске 21 января – 7 февраля 1920 г. (протокол за 27 января 1920) // Колчак А.В. Последние дни жизни. Барнаул, 1991. С.142-165.

[33] Шмелев А.В. Внешняя политика адмирала Колчака: Дисс. канд. ист. наук. М., 2000. Гл.1. §2; см. также: Протоколы допроса адмирала А.В.Колчака… С.142-165.

[34] Доклад в Совет министров по вопросу о представительстве Сибири за границей. –  ГАРФ. Ф.200. Оп.1. Д.64. Л.1.

[35] Сибирское правительство // Голос Родины. Гаага, 1918. 31 августа - 13 сентября.

[36] О таком отношении миссии в Гааге говорилось в редакционной статье издававшейся там русской газеты. См.: Там же.

[37] Государственный архив Швеции. UD. 1902. Vol.275. III .

[38] ГАРФ. Ф.5680. Оп.1. Д.148. Л.14.

[39] Там же. Ф.5942. Оп.4. Д.4. Л.1.

[40] Гинс Г.К. Сибирь, союзники и Колчак: В 2 т. Пекин, 1921. Т.2. С.72; ГАРФ. Ф.5680. Оп.1. Д.148. Л.16.

[41] Там же.

[42] См.: Новое всероссийское правительство // Голос Родины. 1918. 10/23 ноября.

[43] См.: ГАРФ Ф.200. Оп.1. Д. 114. Л.50; Гинс Г.К. Сибирь, союзники и Колчак. Т.2. С.69.

[44] См.: Деникин А.И. Национальная диктатура и ее политика. С.47.

[45] ГАРФ. Ф.5680. Оп.1. Д.148. Л.12.

[46] Там же. Л.27.

[47] Там же. Л.24.

[48] Официальное подчинение генерала Деникина адмиралу Колчаку последовало в мае 1919.

[49] См.: ГАРФ. Ф.5942. Оп.4. Д.5. Л.1.

[50] См.: Деникин А.И. Национальная диктатура и ее политика. С.47.

[51] Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.324-325.

[52] См.: Будницкий О.В. Послы несуществующей страны // «Совершенно лично и доверительно!»... Т.1. С.47.

[53] См.: Деникин А.И. Национальная диктатура и ее политика С.47.

[54] «Совершенно лично и доверительно!»… Т.1. С.118.

[55] ГАРФ. Ф.5805. Оп. 1. Д.576. Л.3-6.

[56] См.: «Совершенно лично и доверительно!»… Т.1. С.120.

[57] ГАРФ. Ф.5805. Оп.1. Д.576. Л.1-2.

[58] Там же.

[59] См.: «Совершенно лично и доверительно!»... Т.1. С.121.

[60] Там же.

[61] Там же. С.131.

[62] ГАРФ. Ф. 6851. Д.57. Л.271.

[63] Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.204.

[64] Там же. С.200.

[65] Там же. С.199-200.

[66] Там же. С.205.

[67] См.: ГАРФ. Ф.5760. Оп.1. Д.2. Л.2.

[68] Сазонову вменяли в вину и непризнание правительства Колчака, и прекращение интервенции союзных войск в Россию, и неучастие делегации в мирном конгрессе, а также его несогласие идти на уступки стремившимся к суверенитету бывшим окраинам империи.

[69] См.: Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.207.

[70] См.: <Б/п.> Неудача большевиков в Швейцарии // Голос Родины. 1918. 20 мая / 2 июня.

[71] См.: Набоков К.Д. Испытания дипломата. С.174.

[72] ГАРФ. Ф.200. Оп.1. Д.114. Л.59об

[73] Там же.

[74] Там же. Ф.1003. Карт. 86. Рулон 5.

[75] См.: <Б/п.> Неудача большевиков в Швейцарии; Мемуары А.М.Ону. – ГАРФ. Ф.5881. Оп.1 Д.44. Л.5.

[76] См.: <Б/п.> Изгнание большевистского посла из Швейцарии // Голос Родины. 1918. 1/14 ноября; Мемуары А.М.Ону.

[77]  См. письмо В.Д.Набокова А.И.Каменке от 15 июня 1921 г. – Национальный архив Финляндии. 11аф 49/V.

[78] См.: ГАРФ. Ф.6094. Оп.1. Д.1. Л.1.

[79] См.: Там же. Ф.5760. Оп.1. Д.2. Л.3-5.

[80] Там же. Ф.1003. Карт.88. Р.13.

[81] См.: Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.216.

[82] ГАРФ. Ф.6094. Оп.1. Д.1 Л.7.

[83] См.: Там же. Ф.5816. Оп.1. Д.16. Л.10-10об.

[84] Там же. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.131.

[85] См.: Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.494.

[86] Архив МИД ЧР. Ф.Pařižsky¢ archiv. K.IX.

[87] ГАРФ. Ф.200. Оп.1. Д.97. Л.57.

[88] Михайловский Г.Н. Записки… Кн 2. С.365.

[89]Архив МИД ЧР. Ф.Pařižsky¢ archiv. K.IX.

[90] Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.582-583.

[91] ГАРФ. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.1, 2.

[92] Там же. Ф.5760. Оп.1. Д.5. Л.27об.

[93] См.: ГАРФ. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.328.

[94] Контрибуции, которые Российская империя получала от Китая после подавления восстания Ихэтуаней (1899–1901). Срок выплаты должен был закончиться в 1945, но советское правительство, к которому по праву преемственности перешло получение контрибуции, остановило китайские выплаты в первой половине 1920-х. 

[95] См.: ГАРФ. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.72, 257.

[96] Подробнее см.: Миронова Е.М. Российская миссия в Белграде (1919–1940) // Россия в XVIII–XX вв. М., 2000. С.218-219; ГАРФ. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.75.

[97] Там же. Ф.6094. Оп.1. Д.72. Л.12.

[98] Там же. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.13.

[99] «Совершенно лично и доверительно!»… Т.1. С.132.

[100] См.: ГАРФ. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.3-4, 189, 197, 243.

[101] Там же. Ф.5942. Оп.4. Д.25. Л.3-6.

[102] См.: «Совершенно лично и доверительно!»… Т.1. С.185.

[103] ГАРФ. Ф.5942. Оп.4. Д.25. Л.3-6.

[104] Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.468.

[105] «Совершенно лично и доверительно!». Т.1. С.185.

[106] ГАРФ. Ф.5942. Оп.4. Д.25. Л.1-4

[107] Росс Н. Врангель в Крыму. Франкфурт-на-Майне, 1982. С.34.

[108] См.: Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.446.

[109] «Чему свидетели мы были…». Кн.2. С.404-405.

[110] См.: ГАРФ. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.331.

[111] ГАРФ. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.328.

[112] Там же. Л.321.

[113] Там же. Ф.6094. Оп.1. Д.72. Л.41об.

[114] Там же. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.304.

[115] Там же. Л.328.

[116] «Чему свидетели мы были…» Кн.2. С.404.

[117] Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.338-339.

[118] Там же; Соловьев Ю.Я. Воспоминания дипломата. М., 1954. С.179-180.

[119] Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.487.

[120] Там же. С.487-488.

[121] ГАРФ. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.87, 174.; Ф.5760. Оп.1. Д.2. Л.10.

[122]  Там же. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.175.

[123] Маловероятно, что не все телеграммы были подшиты в дело, – по нашим наблюдениям, делопроизводство в парижском посольстве велось на высоком уровне.

[124] ГАРФ. Ф. 6851. Оп.1. Д.57. Л. 173, 168, 167, 162, 159.

[125] Там же. Л.155.

[126] Там же. Л.399.

[127] Там же. Л.160, 161, 163, 169.

[128] Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.590.

[129] ГАРФ. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.129.

[130] См.: ГАРФ. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.328.

[131]  Там же.  Л.325.

[132] Там же.

[133] См.: ГАРФ. Ф.5760. Оп.1. Д.2. Л.14.

[134] Там же. Л.15, 16.

[135] Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.650.

[136] ГАРФ. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.32.

[137] Там же. Л.36.

[138] Там же.

[139] Бегидов А.М. Военное образование в зарубежной России. 1920–1945. М., 2001. С.3.

[140] Раев М. Россия за рубежом: История культуры русской эмиграции. 1919–1939. М., 1994. С.16.

[141] Михайловский Г.Н. Записки… Кн.2. С.620.

[142] ГАРФ. Ф. 6851. Оп.1. Д.57. Л.143.

[143] Там же. Л.39.

[144] Там же. Ф.6094. Оп.1. Д.40. Л.11.

[145] «Чему свидетели мы были…». Кн.2. С.404.

[146] Там же. С.403-404.

[147] ГАРФ. Ф.6094. Оп.1. Д.40. Л.10об.

[148] См.: «Чему свидетели мы были…» Кн.2. С.404.

[149] Там же. С.406.

[150] ГАРФ.Ф.6851. Д.57. Л.34.

[151] См.: ГАРФ. Ф.5760. Оп.1. Д.3. Л.38, 38об.

[152] Там же. Ф.6851. Д.57. Л.34-35.

[153] Там же. Ф.5760. Оп.1. Д.3. Л. 38об.

[154] «Чему свидетели мы были…». Кн.2. С.405.

[155] ГАРФ. Ф.6094. Оп.1. Д.72. Л.41.

[156] См.: Государственный архив Швеции. UD. 1902. Vol.995. №53.

[157] «Чему свидетели мы были…» Кн.2. С.405.

[158] Там же. С.406.

[159] См.: ГАРФ. Ф. 5942. Оп.4. Д.25. Л.1-4.

[160] «Чему свидетели мы были…». Кн.2. С.407.

[161] Там же. Кн.2. С.408.

[162] ГАРФ. Ф.5680. Оп.1. Д.22. Л.1.

[163] Там же. Ф.5760. Оп.1. Д.7. Л.9-10об.

[164] Там же. Д.5. Л.14.

[165] Там же. Л.26-29.

[166] Там же. Ф.6851. Оп.1. Д.57. Л.13-16.

[167] «Чему свидетели мы были…». Кн.2. С.404.

[168] ГАРФ. Ф.5942. Оп.4. Д.108. Л.1.

[169] «Чему свидетели мы были…». Кн.2. С.95-96.

[170] «Чему свидетели мы были…». Кн.1. С.131, 166.

[171] Там же. Кн.2. С.96.